Тарас Рыбас - Красный снег

— А вы никого не встретили возле дрезины? — вдруг спросил Косицкий.

— Нет, — процедил сквозь зубы Дитрих.

— В станционном доме свеже топились печи, я подумал, что кто-то недавно был в здании…

«Он меня подозревает», — с холодным бешенством подумал Дитрих. Отвечать, однако, ему не пришлось, так как все трое одновременно услышали дальний шум погони. Скакали кони, слышались голоса. Коваленко со всего размаху стегнул коней и отпустил вожжи.

— Куда? — повернулся он к Дитриху.

— К дому дорожного мастера! — вскричал Дитрих.

В сани полетели от копыт комья снега. На западной стороне выглянула и спряталась лупа.

— Поторопитесь! — попросил Дитрих, трогая сотника.

— Ладно, — ответил Коваленко, не оглядываясь.

Он знал, что вблизи Громков была только жидкая придорожная посадка — в ней не спрячешься. Да и погоня, наверно, тянется по следу саней, — куда бы ни повернули, все равно обнаружат. Умнее было бы идти на рысях и не стараться скрыться. А там станет ясно, как быть.

— А если мы попытаемся защищаться? — сказал Косицкий.

— Ладно, сыдить уже! — грубо оборвал его сотник.

— Постарайтесь сообщить обо мне на донскую сторону, — сказал, привставая, Дитрих, — или лучше путевому мастеру — он знает, куда дальше передать…

— Собираетесь бежать? — спросил Косицкий.

Дитрих не ответил. Он напряженно вглядывался в темноту. «Неужели люди, охранявшие дрезину?..» У него выступил нот на лбу.

Коваленко, привстав на колени, ожесточенно стегал коней, идущих наметом по глубокому снегу.

Позади показались всадники.

— Их только двое! — обрадованно произнес Косицкий.

Но из темноты сразу же вынырнули еще трое, а за ними еще трое…

— Сто-ой! — послышался приказ и предупредительный выстрел.

Коваленко свирепо оглянулся на крик и, зло выругавшись, осадил коней.

— Помалкивай, Андрюха! — предупредил он Косицкого.

— Стой, говорю! — вскричал еще раз передний верховой, подскакивая к саням. — Стой! — вскричал он, стреляя из поднятого над головой карабина. «Ловок…» — успел оценить выстрел Дитрих.

— Кто такие? — спросил запыхавшийся в сумасшедшей скачке следующий всадник, в казакине с меховой оторочкой и в овечьей шапке.

— А вы кто такие? — вставая с саней, спросил Косицкий.

— Ты, салабай! — замахнулся на него плетью спрашивавший. — Я есаул Черенков!..

К саням приблизились другие. Они гарцевали вокруг саней, едва сдерживая разгоряченных коней.

Услышав имя Черенкова, Дитрих встал с саней. «Все же меня хранит господь», — подумал он и обратился к есаулу:

— Господин Черенков, я хочу поговорить с вами наедине.

— Чего? — рявкнул есаул и повернулся к всадникам: — Обыскать всех! Того тоже обыскать! — указал он плетью на Дитриха.

Четверо спешились. Быстро обшарили сани, обнаружили ящики, карабин и браунинг у Дитриха.

— Стрелять собирался, сволочь? — наступал на него конем Черенков.

— В своих не стреляют, — не отступая, ответил Дитрих.

— Поглядим на тебя, какой ты свой! Поворачивай сани к Громкам!.. Поворачивай, говорю! — крикнул есаул и поскакал к Громкам.

Надежда на благополучный исход встречи с Черепковым пошатнулась. Дитриху рассказывали об есауле — грубый, истерично крикливый и жестокий. Вернувшись с фронта, бунтовал против Каледина, называл себя эсером, затем пострелял своих же партнеров по партии. Не он ли поставил татарина часовым у дрезины?

— Вас устраивает этот тип? — тихо спросил Косицкий у Дитриха.

— Я верю в народ, — язвительно ответил Дитрих.

В станционной комнате, куда привели Дитриха, он вглядывался в лицо есаула Черенкова. Оно было кругло, мясисто, как у бабы. Мужским его делали только коротко подстриженные усики под загибающимся книзу острым носом. Самыми яркими на этом лице были глаза. Резкоголубые, неестественно блестящие, они не походили на глаза человека. Такие глаза могли быть у хищной рыбы, у отогнанного от добычи шакала, у стервятника, у цепного пса. Было даже удивительно, что над ними виднелись брови и белел вполне человеческий лоб. Шея была перевязана, — должно быть, легкое ранение.

Дитрих понимал, что объясняться с Черенковым нечего: он не станет его слушать и ничему не поверит. Ему просто нужно показать охранную грамоту Каледина с четкой генеральской подписью и печатью. Причем есаул, возможно, и не сумеет ее прочесть — наверняка в грамоте не силен. Надо умело ее показать, чтобы в подлинности грамоты у Черенкова не возникло ни малейшего сомнения. Дитрих поэтому молча достал ее из тайного внутреннего кармана и положил на стол, перед глазами есаула.

— Что это будет? — мельком взглянув на грамоту, спросил Черенков.

— Охранный документ его превосходительства атамана Войска Донского генерала Каледина.

— Почему выдан?

— По той причине, что мне не приходится ездить по Донецкому бассейну с охранным эскортом. Я промышленник. Фамилия моя Дитрих.

Черенков вприщур взглянул на него:

— Не врешь?

— На ручке браунинга выгравировано мое имя.

Черенков вытащил из кармана отобранный браунинг, внимательно начал разглядывать надпись. Лицо было мрачным. Неизвестно, чего можно ожидать от человека с таким лицом. Оно, как туча, плотно прикрывающая небо, — и дождя от нее нет, и творит кругом непогоду.

— Какой системы? — спросил Черенков.

Вопрос обычный для военного, умеющего ценить выделку оружия.

— Штучное производство, — ответил Дитрих.

Черенков поднял глаза. Теперь они были другими — теплее и мягче. Дитриху даже показалось, что глаза смотрели на него устало и успокоенно, как на равного себе.

— Что за люди с тобой?

— Сотник войска Украинской республики и рядовой этого войска…

— Не эти!.. Которые оставлены тобой на станции?

Дитрих понимал, что отвечать нужно четко и быстро, тогда ему поверят. Он коротко сказал о Раиче и управляющем, упомянув о крушении дрезины, по-видимому, устроенном большевиками.

— А тот? — спросил Черенков, глядя на него в упор.

— Кого вы имеете в виду? — спросил Дитрих, выжидая.

— Которого мои люди нашли возле дрезины?

Дитрих пожал плечами:

— Не знаю, дрезина потерпела крушение.

Черенков потер пальцами неровно выбритый подбородок, прошелся по комнате, звеня длинным тесаком немецкого образца и шпорами, загнутыми вверх, с острозубыми колесиками. «Не верит», — холодея, подумал Дитрих. Внезапно Черенков повернулся к Дитриху и захохотал. Толстое, грубое лицо налилось кровью, па висках вздулись вены, покрывшаяся потом кожа казалась скопчески гладкой. Дитрих тоже улыбнулся, подумал, что Черенков смеется над глупой наивностью его ответа.

Но Черенков внезапно оборвал смех и спросил деловито:

— Что везете?

— Я ничего не везу. А сотник — патроны.