Тарас Рыбас - Красный снег

— Где его часть?

— Мне это не известно.

— Ясно… — Черенков крутил в руках браунинг. — Где его наняли?

— В Казаринке.

Черенкова будто что-то ужалило.

— Казаринский сотник? — спросил он тихо. — Этот мне нужон, с этим я должен лично погутарить. Тебя мы отправим куда хошь, хоть в Новочеркасск. Того, другого, тоже по желанию. А сотника я поспрошу!..

Внезапная перемена была непонятной. Дитрих не хотел расставаться с сотником, на помощь которого рассчитывал.

— Я понимаю, — сказал он, решив защитить сотника, — обстановка заставляет вас действовать решительно и не соглашаться с просьбами. Вы выполняете приказ командования. У вас историческая задача — не допустить хаоса и беспорядков в наиболее трудном промышленном районе области. Генерал Каледин говорил мне, как все это сложно…

Он хвалил есаула за мужество, говорил о неизбежности кровопролития, о том, что среди большевиков есть люди, специально провоцирующие вооруженные столкновения. Желая смягчить есаула, упомянул о том, что земляки и родина не забудут о его борьбе.

Черенков тяжело слушал.

Не меньше получаса продолжалась их беседа.

А в другой комнате задержанных допрашивал Андрей Попов. Прежде всего он заставил Косицкого снять и отдать ему меховую жилетку. Потом поменял сапоги — взял Фофины, новые, юфтевые, а ему с превеликим трудом натянул свои, с истоптанными каблуками.

— Без надобности такому квелому человеку оставаться в добрых сапогах, — сказал Попов в свое оправдание.

Потом он заметил в руках Коваленко немецкую зажигалку и молча потянулся за ней. Коваленко так же молча спрятал ее в карман.

— Ты чего, красная сволочь, имущество таишь? — рассердился Попов. — Или тебе не все равно, чем в аду чиркать? Зараз же вынь и положь сюда! — протянул он ладонь «совочком».

— Много барахла сразу наберешь — подорвешься, — сказал Коваленко, отворачиваясь от Попова.

— А ить я могу стрельнуть, — сказал Попов, захромав в угол за карабином.

Косицкий презрительно оглядывал его кособокую фигуру, туго затянутую ремнями. Он едва сдержал себя, когда хромой казак переобувал неподвижно лежащего Фофу. Теперь, казалось, всей сдержанности пришел конец. Косицкий сделал шаг вперед, чтобы отобрать у Попова карабин. Сотник задержал его.

— Потерпи, — прошептал он.

Попов, взяв в руки карабин, повернулся к ним лицом с свирепо шевелящимися прямыми усами.

— Слышь, добром говорю, выложи вещь, — сказал он, щелкнув затвором.

— Отставить! — скомандовал Коваленко, заметив, что казак берет карабин с опаской и неумело.

Попов опустил карабин.

— Это чего же ты командуешь? — недоуменно спросил он. — По какому такому праву?

— По тому праву, что ты, сволочь, не имеешь приказа старшего о расстреле. Или тебе не известно, что за самоуправство отдают под трибунал?

Попов замялся. Трибунал, конечно, для него штука известная. У Черенкова его не было, а служивые казаки рассказывали, что шутки с ним коротки. Потом он еще знал по себе, что чрезмерная жадность не приводит к добру, — заметил жилетку, юфтевые сапоги, на кой черт еще зажигалка? Узнает есаул — отберет все и зажигалки не оставит.

— Ты вот что, — сказал он, опуская карабин, — службе меня не учи. И командовать тут не командуй. Жалко отдавать — помирай с ней. Только я мог бы замолвить слово в защиту. Не хошь — черт с тобой.

Он сел возле двери, поставив карабин между ногами.

— Ответишь еще за свой разбой! — пригрозил Косицкий.

— Знамо, — ворчливо ответил Попов. — Пугаешь? А я — отчаянный! Я и в часть пошел потому, что не мог побороть свою отчаянность… Мне ничего не надо — кто там за что воюет. Мне надо погулять для собственной натуры. Конечно, и законную власть от большевиков полагается защитить… А ты, говоришь, в какой республике служишь?

— В Украинской республике! — с достоинством произнес Косицкий,

— Знаю, — ухмыльнулся Попов. — Хохлы!.. Скверный народ. У нас иногородние — хохлы. Почитай, каждое воскресенье казаки их бьют. Что ж, у вас и армия своя?

— Да, есть армия, — ответил Косицкий, бледнея от наглого спокойствия казака.

— То правильно, — одобрил Попов. — Без армии какое же государство? У нас тож своя, донская армия… Как-то оно чудно — там армия, здесь армия, по всей русской земле разные армии. А вдруг схлестнутся? Кровищи будет — страх!.. А немец или турок явится и заберет нас голыми руками. Ему тогда что казак, что хохол — одна собака!..

В комнату вошли Черенков и Дитрих. Попов вскочил и вытянулся перед есаулом.

— Хохлацкой армии люди, господин есаул! — доложил он, шевеля прямыми усами.

Черенков и глазом на него не повел. Не отрываясь, он смотрел на сотника. Попов заметил это и поспешил пожаловаться:

— Командовать тут собирался, господин есаул. Так я ему сообчил о наших уставах!

— Этих всех отправь! — сказал, не глядя на Попова, Черенков. — А этого я задержу чуток… — Он сделал шаг к сотнику.

— Я вынужден буду доложить его превосходительству генералу Каледину… — с непреклонной решимостью произнес Дитрих.

— Замолчи, ты! — отмахнулся от него Черенков. — С тобой мы обо всем договорились. А с этим ты мне не мешай!.. Попов, выведи всех!

— Есть, госп-есаул! — услужливо рявкнул Попов и начал выталкивать за дверь Косицкого и Дитриха. — Поворачивайся, живо! Марш!

Коваленко стоял возле стенки белее мела. Он давно уже подумал, что разговора об убийстве Гришки Сутолова ему с есаулом не миновать. Откуда же было идти Гришке, как не от Черенкова? Есаул не мог не спросить, как все было, почему надо было стрелять в Гришку. Он и судить может своим судом, как об этом говорил Вишняков. Не хотелось только помирать от руки пьяного черта…

Когда все вышли, он зло посмотрел на Черенкова. Тот стоял напротив, широко расставив ноги, запустив руки в карманы. «Стрелять не станет, — почему-то решил сотник, — тесаком рубанет…» Он отступил на шаг, надеясь увернуться. Справа от него лежали те двое. Тот, с которого казак стягивал сапоги, тихо стонал. А другой — молчал. Он давно умер, наверно. Лежал он неудобно, загораживая Коваленко путь к двери.

— Сказывали мне, ты убил моего человека, Григория Петровича Сутолова? — спросил есаул, не разжимая стиснутых зубов.

Верхняя губа с рыжей полоской усов при этом была неподвижна. Устрашающе шевелилась нижняя губа, обветренная, с поперечной трещиной посредине. Коваленко заметил это, как замечают перед смертью всякую ненужную мелочь.

— Я убил конокрада Гришку Сутолова, — не узнавая своего голоса, ответил Коваленко. — Хотел увести из моей конюшни лучшего коня.

— Молчать! — вскричал Черенков, поворачиваясь боком, как делают, чтобы резко выдернуть тесак.

Сотник напрягся, но не отступил. На стене была его тень от лампы, увеличенная вдвое. За окном посветлело — наступило серое морозное утро. Мимо окна прошелся кто-то. Черенков опустил правое плечо, стал, как прежде.