Тарас Рыбас - Красный снег

Дитрих оглядывался вокруг: нет ли возле дрезины еще кого-нибудь, кроме татарина? Если татарин один, он уберет его. Стрелять нельзя. Выстрел привлечет внимание. Обязательно прибежит поэт. Могут услышать и другие, те, которые поставили татарина возле дрезины. Они могут быть недалеко. А груз надо брать немедленно, пока темно и пустынно, иначе будет поздно. Дитриху стадо жарко от мысли, что придется вступить в борьбу с татарином.

Надо его убить, непременно убыть, иначе все пропало.

Дитрих расстегнул полушубок и сделал вид, будто ему абсолютно безразлично, пропустит его татарин к дрезине или станет отталкивать. «Конечно, татарин один… я смогу с ним справиться… только чтобы никакого шума…»

— Дело ваше, — сказал Дитрих, приближаясь к Фатеху, — я железнодорожный служащий, мне надо осмотреть место аварии. Если вам приказано никого не подпускать к дрезине, я могу подождать… наступит рассвет… Ваш караульный начальник скоро появится?

Фатех не ответил. Он зорко следил за приближающимся Дитрихом.

— Мне, собственно, и не нужен караульный начальник: наступит рассвет — я и издали смогу осмотреть место крушения…

Разговаривая, Дитрих сумел приблизиться к Фатеху на расстояние шага. Дальше медлить нельзя. Он выхватил браунинг и ударил Фатеха по голове. Меховая шапка, наверно, смягчила удар. Фатех только покачнулся. Дитрих ударил еще. Фатех беззвучно повалился на снег. Дитрих не увидел крови, — он, кажется, почувствовал ее запах. И, распалясь, нагнулся и снова ударил. Потом постоял с минуту, прислушиваясь, взял Фатеха за ноги, оттянул в сторону и нагреб на него снег.

Все это он делал совершенно спокойно. Жалости к убитому не было. Тревожило одно — не услышали ли на перроне, не вздумает ли Косицкий следить… Нет, кажется, все обошлось.

Бегая трусцой, Дитрих перетащил три ценных ящика к перрону. Дальнейшее не беспокоило: даже если Косицкий попытается отодрать доски, он увидит положенные сверху динамитные патроны.

Руки дрожали от непривычного физического напряжения. Дитрих позвал сотника. На сани они отнесли ящики вдвоем. Косицкий в это время устраивал Фофу и Раича в теплой комнате начальника станции.

Закончив грузить ящики, Коваленко закурил. Он ни о чем не спрашивал Дитриха. Какое-то чувство подсказывало ему, что спрашивать у этого человека не полагается, что он задумывает все — с умом и зря слов не бросает. За поездку расплатится, как и положено деловому человеку.

Вышел из станции Костицкий. Заметив Дитриха, быстро приблизился к нему и пристально посмотрел на него томными, с грустной усмешкой глазами:

— Управились?

Медленно застегнувшись и нарочито спокойно шагнув к саням, Дитрих сказал:

— Можно ехать дальше.

— Ничего не забыли? — спросил, усаживаясь, Косицкий.

— Все с нами, — ответил Дитрих, — Надеюсь, наши люди хорошо устроены?

— Вы очень заботливы! — засмеялся Косицкий. — В такое время заботливость может показаться подозрительной.

«Он становится невыносимым», — подумал Дитрих, заметив двусмыслицу в словах о заботливости.

— Что вы обнаружили на станции? — спросил он глухим, ничего не выражающим голосом.

— Похоже, станция «ничья»!

— Как это «ничья»? — равнодушно спросил Дитрих.

— Никому не принадлежит.

— Многое стало «ничьим», — покряхтев, удобнее усаживаясь, сказал Дитрих. — Ничейщина — главная слабость революции.

Косицкий вырвал у сотника кнут и стегнул им застоявшихся коней. Сани резко дернулись вперед. Не ожидавший этого Дитрих чуть было не вывалился. Косицкий посмотрел на его беспомощно вздернувшиеся ноги, ухмыльнулся и спросил:

— А вы все ищете слабые стороны революции?

— Мне приходится думать о ней, — снова умащиваясь поудобнее, проворчал Дитрих.

Косицкий отдал сотнику кнут и повернулся к Дитриху:

— Больше всего вам не понравилась «ничейщина»?

Дитрих устало наклонил голову. У него не хватало сил на то, чтобы вести спор с поэтом. Он только мог высказывать какие-то мысли, чтобы создать впечатление обыденности разговора и попытаться привлечь на свою сторону сотника.

— Трудно отдавать то, что имеешь, — сказал Дитрих. — Есть еще одно. Вам оно, пожалуй, незнакомо, вы человек молодой. Есть боязнь за людей, за веру, за все сделанное до сих пор. А смогут ли люди сотворить что-то лучше того, что было прежде?

Сказав это, он скосил глаза на сотника: как тот отнесется к его словам? В сотнике он угадывал человека, запутавшегося в мыслях о собственности, о вере, о земле. Сотник принадлежал к командному составу армии Петлюры. А командный состав у главнокомандующего Украинской республики не мог состоять из бедных мужичков. Наверняка у него есть собственность, о которой он беспокоится. Солдатские пророчества, подхваченные Косицким в дороге, ему ни к чему. Ему надо знать, как дальше будет с его собственностью и верой. Слова о «ничейщине» и трудности «отдавать то, что имеешь», кажется, не нравились ему. «Поэт — болтун. Для него все — волнующая стихия, ничего не отнимающая у него…» — подумал Дитрих и, повернувшись к сотнику, сказал:

— Из употребления выходит даже слово вера!

— А вера в народ, вера в человека! — воскликнул Косицкий.

— Она останется…

— Мне хочется верить, что народ что-то получит в результате революции, — продолжал Косицкий. — Не все, что ему обещают. Что-то получит…

Дитрих облегченно вздохнул, увидев, что Косицкого распирали не подозрения, а желание поговорить о жизни, и стал думать о своем. Ящики нужно довезти до дома дорожного мастера, затем вернуться за Раичем и управляющим. Лучше управиться до рассвета. Возвращаться ли ему в Громки? Лучше не надо, пусть съездят туда сотник и поэт, а он пока припрячет ящики у мастера. Хватит рисковать. Один раз удалось, второй раз может не удасться. Надо скорее уезжать отсюда.

— Почему вы молчите? — затормошил его Косицкий. — Я говорю, правительство сменится, землей мужиков поравняет, заводы и шахты у вас отберут. А дальше что будет?

— Ничейщина! — вскочил сотник, со злостью стегая коня кнутом.

«Да, я его попрошу вернуться в Громки, — окончательно решил Дитрих. — Он человек надежный…»

Сани мчались по снежной целине, под которой сотник умудрялся угадывать дорогу. Справа темнела лесная посадка, в разрывах ее, как палатки, стояли поставленные рядами щиты. Где-то недалеко находился дом мастера. Дитриху казалось, что они уже должны были его увидеть. Наклонившись вперед, он вглядывался в темноту. После восклицания сотника о «ничейщине» разговор прервался. Слава богу, это не мешало думать, где лучше припрятать ящики. Не надо, пожалуй, везти их к Косому шурфу, а припрятать у мастера. В конце концов, Трофиму можно пообещать деньги…