Рудольф Баландин - Миклухо-Маклай

Моя голова слишком тяжела, а рука слишком дрожит, чтобы продолжать писать. Только 9 часов, но лучше всего мне лечь».

Такова запись в его дневнике от 7 января 1872 года. В предыдущий день короткая отметка: «Приступ лихорадки». Восьмого, девятого и десятого января — ещё короче: «Лихорадка».

Все эти дни на него словно навалилась неимоверная тяжесть. Любые действия давались с огромным трудом. Слабость была и оттого, что совершенно не хотелось есть опостылевшую местную пищу. В голове будто кто-то неугомонный постукивал молоточком, а то вдруг принимался бить молотом так, что казалось, череп вот-вот расколется.

Ноги подгибались, колени дрожали. Чтобы выйти на веранду и сделать три метеорологических наблюдения, приходилось цепляться руками за ящики и стены. Но и руки отказывались подчиняться. Чтобы, принимая лекарства, благополучно донести ложку до рта, трясущуюся руку надо было придерживать другой рукой.

Хотелось забыться, не думать ни о чём, лежать без движения. Но тут с площадки перед верандой раздавались голоса гостей-туземцев: «Маклай, Маклай!» Им и невдомёк, что могущественный и таинственный пришелец с трудом поднимает гудящую, раскалывающуюся голову, с огромным трудом встаёт на ватные, подгибающиеся ноги, шатаясь и держась за стенки продвигается по своей каморке, чтобы потом появиться в дверях веранды с озабоченным лицом, словно его оторвали от важной работы, и бросить гостям несколько порций табаку.

Бедственное состояние Маклая приводило Ульсона в уныние, а то и нервное расстройство:

— Что делать, хозяин?

— Ты о чём?

— Вы уже четыре дня не встаёте. Это плохо. Я начинаю бояться. А если так дальше будет?

— Тебе-то что? — Разговаривать с ним было не только тяжело физически, но и неприятно. С возмутительным равнодушием Ульсон относился к больному Маклаю. Он ни разу не поинтересовался, как себя чувствует хозяин, хочет ли есть или пить. Он уже привык к тому, что Маклай заботится о нём при его, Ульсона, болезни, а сам в случае недомогания старается обходиться собственными силами.

— А как мне быть, если вы... ну, скажем, совсем не встанете? Если дикари об этом пронюхают, то уж нападут обязательно.

— Ульсон, идите на кухню и вскипятите мне воды для чая.

Возможно, он прав, и если с Маклаем случится беда, Ульсону придётся влачить самое жалкое существование среди папуасов. Они к нему не испытывают никакого уважения. С поистине европейским самодовольством он считает себя представителем высшей расы, находящимся среди дикарей. Хотя в действительности совершенно не приспособлен к местным условиям существования. В среде папуасов именно Ульсон является представителем более низкого уровня культуры, потому что не обладает навыками и умениями, необходимыми даже самому захудалому дикарю.

Вот, к примеру, каким образом можно восполнять недостаток соли? Простейший способ, которым пользуются местные, подливать при варке пищи морскую воду. Но это не всё. Скажем, для горных жителей такой способ не годится. Туземцы нашли выход из этого положения. Они собирают стволы деревьев, прибитые прибоем к берегу, сжигают их, а пепел поедают. Куски таких деревьев очень ценятся горными жителями.

А каким образом передавать сообщения в джунглях? Туземцы и в этом отношении проявили смекалку, изобретя нечто подобное беспроволочному телеграфу.

Однажды вечером до поздней ночи слышан был барум из Богати. Удары были редкие и однообразные, наводящие печаль. Утром в Гарагаси пришёл Саул из Бонгу. От него Маклай узнал, что в Богати был покойник, которого похоронили утром.

— Кто тебе сказал об этом? — спросил Маклай.

— Никто не сказал.

— Кто-нибудь приходил к вам из Богати?

— Нет, никто не приходил.

— Откуда же ты узнал о том, что случилось?

— Я слышал барум.

Значит, с помощью этого сигнального барабана туземцы передают некоторые сообщения.

Но известны и другие примеры хитроумия дикарей. Многие путешественники упоминали об их вороватости. Стоит только зазеваться, и они стянут какую-нибудь вещицу. Поначалу Маклай очень опасался, что, не имея возможности следить за поведением каждого из многочисленных гостей, он в конце концов не досчитается множества предметов. Ничего подобного не произошло, если не считать единственного эпизода с похищенным и возвращённым ножом.

Почему же возникли легенды об их врождённой вороватости? Прежде всего, пожалуй, потому, что у многих племён первобытной культуры слабо развито чувство частной собственности. Они привыкли к общественному хозяйству и не слишком дорожат личными вещами, а потому без зазрения совести берут полюбившиеся им предметы.

Но дело не только в этом.

Когда Маклай впервые посетил деревню Мале, к нему пришёл один из местных жителей:

— Маклай, «тамо рус» (матросы или офицеры с корвета «Витязь») забрали мой «окам» (небольшой барабан).

— Как забрали?

— Зашли в дом и взяли.

— Значит, дом был открыт?

— Нет, дом был закрыт, дверь завязана. Надо вернуть мне окам.

Другой туземец высказал свою обиду. По его словам, «тамо рус» подняли его корзину для ловли рыбы, достали весь улов, а корзину забросили куда-то.

Тут и третий осмелился пожаловаться на соплеменников Маклая, которые взяли из его хижины очень хорошее копьё. Трудно было усомниться в искренности папуасов. Пришлось им пообещать вместо окама, который у них очень ценится (эти барабаны делают в отдалённой деревне), топор, за корзину — нож, а за копьё — три больших гвоздя.

— Всё это вы получите от меня, когда придёте в Гарагаси, — сказал Маклай.

Столь справедливое решение вызвало всеобщий восторг и возгласы: «Маклай хороший, хороший человек!» А он был немало озадачен тем, что эти люди не забыли того, что произошло более года назад во время стоянки «Витязя».

Выходит, именно белые невольно приучают туземцев к воровству и грабежу. И если русские матросы и офицеры относились к местным жителям достаточно уважительно, то представители колониальных держав искренне считали дикарей недочеловеками, не только обирая их, но и убивая, насилуя женщин, забирая в рабство.

Так кого же надо по справедливости считать дикими людьми и недочеловеками?

Вот и Ульсон, к примеру, вовсе не демонстрирует своих высоких моральных и интеллектуальных качеств. Он трус и лентяй, старающийся поменьше утруждать себя работой. В местных нелёгких условиях он быстро деградировал, опустившись во всех отношениях на более низкий уровень, чем туземцы. Приходится даже опасаться за его рассудок. Всё чаще Ульсон разговаривает сам с собой, хотя беседа с таким субъектом вряд ли может доставлять удовольствие даже для него самого. Он жалуется на болезни и лишения, постоянно опасается смерти: