Шамиль Алядин - Теселли

— Почему ты бежал из леса? Чтобы предать нас Джелял-бею? Тебе очень хочется, чтобы лилась на войне людская кровь?

— Я бежал потому, что не хочу умереть в лесу от голода. А предавать вас… зачем? Какая от этого мне польза?

— Что ты думаешь делать, Фикрет?

— Поеду на ярмарку. Быть может, проеду мимо войны. Там будет видно. А идти в лес, по ночам ходить на большую дорогу, чтобы раздевать проезжего!.. Нет, Сеттар-ага, стать айдутом я не хочу!

— Айдут? Ты называешь меня и моих друзей разбойниками? — вскричал Сеттар, хватаясь за браунинг. — Как ты смеешь? Сейчас прикончу… и не пожалею ничуть.

— Делайте что хотите! — сказал Фикрет дрожащим голосом. — Мне теперь все равно.

— Ты жалкий человек. Но благодари бога, я слишком уважаю Саледина-ага, который — не кусок мяса, как ты, а различает белое от черного.

— Сеттар-ага, — произнес Фикрет, пристально посмотрев на него, — у нас с вами разные пути. И едва ли они когда-нибудь сойдутся!

— Я это понял, — ответил Сеттар, — и очень сожалею, что так получилось. Но я пойду своей дорогой. Я был на войне. Мне стало больно стрелять в тех, кто всю свою жизнь гнул спину на дармоедов. И я бежал с фронта. Бежал не в дом отца, а в лес, где сейчас нас не мало. Не скрою… Иногда мы сидим без хлеба. Но мы знаем, во имя чего мы голодаем. Нам надоело видеть Бадемлик несчастным. Он должен избавиться от горя.

— Избавится ли?

— Избавится! Там, на подножьях Карпат, где идут страшные бои, среди людей есть такие, которые убеждены, что от горя можно избавиться. Для этого нужно усилие…

Сеттар накинул на плечо пустую вязаную деревенскую сумку и двинулся по узкой дорожке, ведущей к дому отца. Фикрет, опустив голову, стал взбираться на горку.

Во дворе под широким навесом сарая Рустем увидел арбу, груженную плетеными корзинами, вилами, граблями и несколькими мешками сушеных фруктов. Рядом валялись хомут и постромки. Юноша поднялся в мезонин и, раздевшись, лег рядом с Мидатом. Он уже начал было засыпать, когда донесшийся из сада хруст насторожил его. Прислушавшись, Рустем понял, что это лошадь, привязанная к ореховому дереву, ест корм.

Несколько месяцев отец держал кобылку на лугу, а сегодня привел ее домой: значит, собирается в дорогу. Раньше Саледин-ага брал с собой и Фикрета. Теперь его нет. Но Рустему ничего не было сказано о том, что нужно куда-то ехать. Странно!

Шум во дворе заставил его в середине ночи снова открыть глаза. Скрипели ворота, слышались человеческие голоса. Он выглянул во двор: мать закрывала ворота, арбы под навесом уже не было.

— Мама! — крикнул Рустем. — Что случилось? Где отец?

— Уехал за горы на ярмарку.

Мать направилась в дом.

— Один уехал?

— Нет, не один.

Голова Тензиле-енге показалась в проеме лестницы у самых ног Рустема.

— С Фикретом, — прошептала она. — Фикрет будет его поджидать у табачных сараев Тарахчи-Али. А ты спи, нечего выглядывать.

Рано утром Мидат толкнул Рустема в бок:

— Арбы нет, лошади нет. Ты не знаешь, куда поехал отец?

— На ярмарку.

Мидат был обижен до слез.

— Он даже не спросил, чего мне привезти…

— Ты уже не маленький, обойдешься, — ответил Рустем и, надев чарыки, направился на чаир Джеляла.

Надсмотрщиком на плантации обычно был один из родственников хозяина. Он же и встречал рабочих. Сегодня у калитки сидел родной брат Джеляла — Абдулла.

— Куда идешь? На базар, что ли? — закричал он на Рустема. — Ты разве забыл, что на работу надо выходить с рассветом? Из заработка вычту за опоздание. Поторапливайся!

— Я пришел вовремя, — сказал Рустем и, не ускоряя шага, прошел мимо.

Батраки и батрачки, с цапками на плечах, подходившие к грядкам, показались ему сегодня особенно подавленными. Похоже, Абдулла напустился и на них.

Молодая украинка Настасья Тукаленко сидела на куче сорняка и плакала.

— Что такое? — встревожено спросил ее Рустем. — Почему вы плачете?

— Хочу на родину, а хозяин не дает заработанных денег, — ответила женщина. — Получила письмо: дом наш сгорел, сестра при смерти. Надо бы проститься с ней, а у меня денег на дорогу нет. Хозяин говорит: поедешь осенью.

— Осенью? Когда сестра уже умрет?

Сзади раздался сердитый голос Абдуллы:

— Чего стоишь как кол?! Почему не начинаешь работу?

Рустем понял, что эти слова относятся к нему, и, глядя на турка, спросил у женщины:

— Кто ему сегодня наступил на хвост? Чего он петушится?

— Не знаю, — всхлипывая, ответила Настасья. — Зверем стал.

Абдулла не расслышал слов Рустема, но по движению его губ и сердитому взгляду последнего, видимо, кое о чем догадался и погрозил пальцем.

— Я еще поговорю с тобой! Смотри у меня!

Юноша хотел ответить ему, но работавший рядом Сефар Газы-ага остановил его:

— Помолчи, Рустем, злых собак не перегавкаешь, только на свою голову беду накличешь. У них деньги — у них сила и права.

Люди трудились без передышки, окучивая уже начинающую распускать листья рассаду до тех пор, пока солнце не обогнуло Куш-Каю. Абдулла, злой как волк, рыскал по плантации. И только тогда, когда он ушел обедать, люди, вздохнув свободно, присели на землю передохнуть и перекусить.

Вместо Абдуллы после обеда на плантации появился сын хозяина Исмаиль, коренастый молодой человек, носивший красную феску с пышной черной кистью. Работа возобновилась. Исмаиль ничего не понимал в табачном деле, но каждый раз, как кто-нибудь разгибал усталую спину, начинал выходить из себя. Крик его не умолкал. Лишь ко времени вечерней молитвы, угомонившись, он разрешил крестьянам разойтись. Усталые, разбитые за день люди сложили свои цапки в углу сарая и разошлись по домам.

Проходя мимо Исмаиля, стоявшего у ворот и звонко щелкавшего стеком по голенищам своих до блеска начищенных сапог, Рустем попробовал попросить его за Настасью.

— Будьте великодушны к этой женщине, — сказал он, кивнув на Настасью, шедшую следом за ним. — У ее родных сгорела изба, сестра умирает. Она хочет свидеться с ней, а денег на дорогу нет.

— А тебе какое до нее дело? — огрызнулся Исмаиль. — У нее свой есть язык!

— Утром я просила Абдуллу-ага, — сказала Настасья, которая хорошо понимала их язык. — Он не пускает.

— Абдулла-ага знает, что делает! У него голова работает лучше, чем у тебя.

Рустем закипел гневом и обидой, кровь ударила ему в голову, губы задрожали.

— По-вашему, только вы, баре, умники, а мы — ваши рабы — лишены ума?

— Откуда у вас ум? — засмеялся Исмаиль, помахивая стеком. — Ты посмотри на свои штаны — весь срам наружу. Сначала прикройся! Эх ты, а еще принюхиваешься к Гуляре!

Исмаиль повернулся, показывая, что разговор окончен, но Рустем схватил его за ворот и притянул к себе.

— Не спеши! Разговор не окончен! — в бешенстве произнес он.