Иван Супек - Еретик

– Этот твой взгляд… явился поворотом к ереси. Неужели ты не предчувствовал опасности?

– Не без этого! Неведомая печаль окутывала корни моего любопытства.

– Отчего же ты вовремя не отступил?

– Это было сильнее страха. Свет обнаруживал тесную связь между вещами, он и меня самого связывал с природой. У себя в монастыре я разгадывал тайны изображения. В запутанном разнообразии луча света мне виделась Евклидова система. Я мастерил немудреные приборы и повсюду следил за лучами – сквозь щели, сквозь отшлифованные стекла и воду, от свечи у себя на столе до радуга на небе. Эта игра сперва забавляла меня, но постепенно забавы предстали передо мной совсем в ином свете. Безграничная вселенная заговорила в моих опытах, и математические выводы…

– Вселенная или Люцифер, кто знает… Опыты и математика застилали твой взор, дабы ты теми же глазами смотрел и на церковь. И ты видел в ней лишь земную внешнюю оболочку, господи, помилуй, нередко искаженную. От этой своей физики ты пришел к отрицанию таинства евхаристии. Ты не мог своим умом принять чудесное претворение хлеба и вина в плоть и кровь Христову.

– Не спорю, этого я не мог понять. Но как толкует это схоластика на основе метафизики Аристотеля?

– Я обращусь за помощью к Римской коллегии. Пусть тебя просветят ученейшие последователи Фомы Аквинского и Беллармина, [14]авторитетные толкователи священных Догм…

– Сухие начетчики… – презрительно отмахнулся Марк Антоний, и его вдруг охватила ярость при упоминании Римской коллегии, этого старого иезуитского гнезда. – Мелкие догматики, которые воздвигают свои крепости из камешков евангелия и имен столпов метафизики, глашатаи возвышенных понятий, которые они лишают всякого смысла, – все разумное они опутывают своими цепями и на всем ставят свою печать! Если ты призовешь их, непременных участников гонения на еретиков, какой же суд, Скалья, ты мне готовишь?

Инквизитор был ошеломлен вспышкой гнева своего обвиняемого. Нет, он не уступит его суду Римской коллегии, которая, впрочем, и без того вынесла свое суждение по поводу его книги «О церковном государстве». У этих мудрецов, возможно воистину лишь самодовольных догматиков, оказалось слишком мало христианского сострадания. Однако церковь не могла пройти мимо и не осудить взгляды ученого на святое причастие и церковные догматы. Скалью несколько утешало то обстоятельство, что Галилео Галилей все-таки внял внушениям Беллармина, и он счел возможным напомнить об этом Доминису:

– Пизанец отступил от дьявольской оптики, которую раскрыл ему созданный им телескоп, и он очистил себя от скверны, вновь взглянув на мир очами божьими. Священная канцелярия милостиво его простила.

– После того, как он уступил, – угрюмо заметил физик.

– Упрямец, ты считаешь, что выйдешь отсюда с поднятой головой?

– Галилей коснулся систем мирозданья, – вмешалась сестра Фидес.

Они оба недовольно повернулись к ней, менее всего призванной участвовать в теологической дискуссии. Однако, ничуть не смутившись, она продолжала, с некоей даже интимностью обращаясь к сплитскому архиепископу:

– А ты, Марк, нацелился на папский престол. Это много опаснее. Если ты пойдешь по пути своего преемника в Падуе, [15]тебе придется согнуться еще ниже.

В ее чуть надтреснутом голосе звучала угроза инквизиции. Хотела ли она запугать его и вынудить сдаться или надеялась со всей отчетливостью представить безнадежность его положения? Скалья принял поддержку сомнительной помощницы и со своей стороны попытался усилить действие ее слов на старого упрямца:

– Какой вызов ты бросаешь генералу иезуитов и комиссарию Священной канцелярии, настаивая на своих тезисах! Тебе следует покаяться, прежде чем начнется процесс!

– Запоздалое раскаяние не принесет тебе пользы! – вторила монахиня.

Их угрозы сокрушали Доминиса. Ведь он уступил уже на пути из Лондона в Рим. Правда, то был формальный обряд очищения, предопределенный всякому католику, побывавшему в землях еретиков. Его личному достоинству это не нанесло ущерба. Напротив, по собственной воле, даже польщенный этим, он принял ритуал возвращения в лоно церкви или очищения, дабы вообще получить возможность работать на родине. Однако пасть на колени в этой крепости означало нечто иное. И все-таки, как выбраться отсюда?

– Быть по-твоему. Я паду ниц перед святейшим папой. – Он готов был пойти па уступки, сдавшись наполовину.

– Хвала господу! – У Скальи отлегло от сердца. Словно бы рассыпались вдруг все дьявольские козни, которые угрожали ему во время этого дознания. Гора бумаги словно бы разом опала у него на столе. Победа над более высоким интеллектом уберегала его от опасного состязания, предотвращала оговоры и интриги. Однако сестра Фидес с подозрением отнеслась к покорности своего старого друга:

– Ты встанешь на колени в доминиканском храме святой девы на Минерве и заявишь перед Конгрегацией святой инквизиции…

– О, пусть они проявят милосердие по завету Христову, – прервал он описание унизительной церемонии.

– Этим ты их не растрогаешь.

– Прежде чем просить о прощении, – предостерег Скалья, – тебе придется целиком отречься от своего «Церковного государства».

– Целиком не отрекусь…

– Почему же? – Гнев охватил кардинала. – В Сене ты работал на венецианцев. И позже, когда папа Павел Пятый проклял Венецию, последовательно защищал ее бунт.

– Я защищал законы Республики от посягательств папы, я защищал право человека. Я хотел очистить основы христианства от извращений цезарей.

– Тебе хочется попасть па костер?

При этих словах инквизитора всем троим почудилось, будто пылающий факел прикоснулся к аккуратно уложенным рядам поленьев. И языки пламени лизнули осужденного еретика. Окутанное облаком ужаса возникло перед ними видение пустынной площади по ту сторону Тибра, куда увозили на казнь разбойников. Площадь Цветов! На этой римской поляне часто вырастали огненные розы. Сгорбился и сник еретик, раздавленный и уничтоженный, словно опаленный первыми языками пламени. Да, собственно, он и не был больше живым человеком! Он олицетворял собой некий дух, злой или добрый, который явился в Рим, чтобы пройти через искусы Замка святого Ангела.

В эти полчаса перед началом папского приема идти пешком через мост Сенаторов к Ватикану было неуютно и опасно. Кареты вереницей мчались по узкой мостовой, тесня и обгоняя друг друга и вынуждая прохожих прижиматься к каменному парапету. Пешеходу угрожали и колеса экипажей, и копыта разгоряченных лошадей. Покрытые черным лаком, с гербами на дверцах или флажками иностранных государств экипажи, напоминавшие влекомые четверками посуху корабли, заполняли целиком мост, а следом за ними неслись громоздкие колымаги с челядью. Щелкали бичи ливрейных кучеров, громко ржали кони, бряцала сверкающая сбруя; форейторы во главе упряжки изо всех сил дули в трубы или рожки, скорее для того, чтоб возвестить миру о знатности своих господ, нежели чтоб проложить дорогу. И коль скоро патрициям вовсе не было дела до плебса, то слуги их, напротив, развлекались, созерцая, как отскакивают в стороны и что-то кричат им вслед оскорбленные пешеходы. Скалыо также прижали к парапету, его задела ступица колеса, хвосты ухоженных лошадей коснулись его лица. Правда, кое-кто успевал заметить кардинала-аскета в щель плотно затянутой шторки, иные даже останавливали экипаж, любезно приглашая его подсесть; однако, исхлестанный кнутами кучеров и конскими хвостами, Скалья с достоинством отклонял эти приглашения. «Нет, мне лучше так, благодарю!» – «Извольте, монсеньор!» – «Прошу не обессудить, я предпочитаю идти пешком». Пусть его сочтут глупцом и чудаком! Воистину, все более странным выглядит в курии христианское смирение, а эта шумная блестящая кавалькада способна вообще все попрать.