Виктория Холт - Исповедь королевы

Когда муж заметил, что я в опасности, он крикнул:

— Осторожно! Не порань Антуанетту!

Мои руки были в крови из-за царапины, которую я получила в этой свалке. Вид крови отрезвил их обоих.

— Ты ранена! — воскликнул мой муж, тяжело поднимаясь на ноги.

— Это ничего, но я умоляю тебя, не будь больше таким глупым!

Оба они были сильно смущены и пристыжены, потому что дали волю своему гневу из-за такого пустяка. Мой муж попросил прощения за свою неловкость, а граф Прованский — за то, что проявил несдержанность. Но сестры продолжали перешептываться между собой. Они считали, что я просто хотела привлечь к себе внимание, когда бросилась разнимать их, притворившись такой обеспокоенной, из-за чего и получила царапину.

Как трудно было относиться к этим девушкам дружелюбно! Но я была миролюбивой по натуре и не могла поверить, что они действительно испытывают ко мне неприязнь. Мне все время хотелось доставить им какую-нибудь радость. В конце концов, рассуждала я с принцессой де Ламбаль, нет ничего удивительного в том, что они такие неприветливые. Как бы мы чувствовали себя, если бы выглядели так, как они? Несчастные уродливые маленькие создания!

То, что король так очевидно оказывал мне предпочтение, нисколько не облегчало мою жизнь. Когда мои невестки узнали, что он приходит ко мне позавтракать и даже сам готовит кофе, они пришли в ярость. Мария Жозефа, будучи очень хитрой, не показывала этого, зато ее младшая сестра не могла скрыть своих чувств. Тетушки постоянно старались посеять раздоры между нами, но я отказывалась их слушать. А мои невестки, я уверена, слушали их.

Король знал, что я люблю театр, и распорядился, чтобы каждые вторник и пятницу для нас играли комедии. Я была в восторге от этого и всегда присутствовала на спектаклях, чтобы аплодировать актерам. Но больше всего я мечтала сама играть на сцене и лелеяла мысль поставить спектакль в своем кругу.

— Если об этом узнают, нам запретят играть, — сказал граф Прованский.

— Значит, об этом не должны узнать, — возразила я.

Это была прекрасная идея, потому что, пока мы разучивали свои реплики и готовили декорации, мои невестки забыли о своей ненависти ко мне. А я была так счастлива — ведь мне предстоит играть на сцене! — что забыла обо всем на свете.

Я нашла несколько одноактных пьес. Иногда наши амбиции достигали таких высот, что мы даже замахивались на Мольера. Никогда не забуду, как играла Като в пьесе «Les Precieuses Ridicules» [45] «Смешные жеманницы» (фр.) — комедия Мольера. и как самозабвенно, всем сердцем отдавалась своей роли! Я любила всех, когда играла на сцене. Участие в спектаклях выявило лучшие качества моего деверя графа Прованского. Он мог выучивать реплики с чрезвычайной легкостью. У него был настоящий талант к игре в комедиях. Я обнимала его за шею и кричала: «Да ты же просто изумительный! Ты играешь роль, как в жизни!» Он был очень доволен и в такие минуты был совсем непохож на того мрачного молодого человека, который имел зуб на судьбу за то, что она не сделала его дофином. Артуа, конечно, тоже любил играть, даже мои невестки получали большое удовольствие от наших репетиций. У них было такое необычное французское произношение, что на нас временами нападали приступы неудержимого смеха, и сестры, как ни странно, с удовольствием тоже смеялись вместе с нами.

Иногда мы разрешали играть вместе с нами юным принцессам Клотильде и Элизабет. Я умоляла, чтобы им это позволили. Ведь я хорошо помнила, как меня в свое время не допускали к участию в постановках только потому, что я была слишком мала. Им, конечно, очень понравилось такое времяпрепровождение. Я очень полюбила маленькую Элизабет и Клотильду тоже. Но потом гувернантка настроила девочку против меня. Клотильда была очень доброжелательной, немного ленивой и в то время чересчур толстой! Король, с его склонностью давать людям прозвища, уже прозвал ее Толстой Дамой. Она не возражала. Она была удивительно добродушной и с улыбкой бралась за самые невыигрышные роли.

Нам стало еще веселее, когда пришлось сооружать свою собственную сцену. Мы сделали ее с ширмами. При приближении человека, не посвященного в нашу тайну, эти ширмы нужно было быстро сложить в буфет. Мы договорились о том, что те платья, которые мы носили в действительности, будут считаться театральными костюмами, репетировать же в целях конспирации нам приходилось, делая вид, что мы просто праздно болтаем.

Мой муж, конечно, был посвящен в нашу тайну, но в спектаклях участия не принимал. Он представлял зрителей.

— Это очень нужная роль, потому что для спектакля необходимы зрители, — заметила я.

И он сидел с нами, улыбаясь и аплодируя, но чаще дремал, чем бодрствовал. Однако я заметила, что, когда я была на переднем плане, он почти всегда просыпался.

Мы с таким энтузиазмом относились к нашим любительским спектаклям, что я позвала мсье Кампана, моего секретаря и библиотекаря, чьи услуги и чью осмотрительность я высоко ценила, и попросила его помочь нам найти подходящие костюмы для исполнения наших ролей. У него это получилось прекрасно. Ему помогал его сын, который тоже присоединился к нам.

Веселье продолжалось, и все заметили, насколько мы, все шестеро, сблизились между собой. Мы даже кушали вместе.

Любительские спектакли были только одним из способов провести время. Я постоянно просила их поехать со мной в город. Обычно мы ездили на балы в Оперу. Я настаивала на том, чтобы ездили все, хотя мои невестки плохо танцевали и совсем не испытывали желания научиться этому. Парижане никогда не приветствовали их так, как меня. Казалось, они забыли мою единственную ошибку, в которой усмотрели проявление дурного вкуса — катание на санях в Булонском лесу, — и снова отдали мне свои сердца. Тогда мне не приходило в голову, что народ может сегодня любить свою дофину, а завтра — возненавидеть ее. В действительности я еще ничего не понимала в народе. Хотя я уже много раз бывала в столице, но мало что знала о Париже — о настоящем Париже.

Впоследствии я познакомилась с ним ближе, но мне все равно хотелось узнать его еще лучше. В ближайшем будущем Париж ожидали большие перемены, через какие-нибудь десять лет все в этом городе, несомненно, уже не будет таким, как прежде.

Но что это был за город в то время! Настоящий город контрастов! Хотя тогда я совершенно не замечала этого. Элегантная площадь Дофины — и такие невероятно извилистые улочки, как улицы Жюивери, Фев и Мармузе, где воры и проститутки низшего разряда жили бок о бок со знаменитыми парижскими красильщиками, которые устанавливали свои чаны прямо на мостовую. Иногда, проезжая мимо, я видела красные, синие и зеленые ручейки, текущие из этих улочек. Мне объяснили, что эти ручейки текут из чанов красильщиков, и я удовольствовалась этим объяснением, никогда не давая себе труда попытаться побольше узнать об их чудесном ремесле.