Марианна Долгова - У подножия старого замка
![Обложка книги Марианна Долгова - У подножия старого замка](/uploads/posts/books/470361/marianna-dolgova-u-podnozhiya-starogo-zamka.jpg)
- Название:У подножия старого замка
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Приокское книжное издательство
- Год:1971
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Ваша оценка:
Марианна Долгова - У подножия старого замка краткое содержание
Есть книги, в которых неподдельная искренность и документальность событий волнуют читателя больше, нежели произведения, написанные по всем законам литературного мастерства. Такие книги обычно выходят из-под пера очевидцев, людей, переживших все то, о чем идет речь.
Повесть Марианны Юзефовны Долговой «У подножия старого замка» принадлежит к числу таких произведений. «Я родилась в 1925 году в польском городке Дзялдово, в семье рабочего, — рассказывает о себе автор. — Война помешала мне завершить учебу. Начались тяжелые годы оккупации. Два года я работала на фабрике резиновых плащей, потом была вывезена на принудительные работы в Германию, томилась за колючей проволокой лагерей. Советская Армия освободила нас». Дальнейшая жизнь ее связана с Россией: М. Ю. Долгова вышла замуж за русского офицера, стала советской подданной.
В повести рассказывается о волнующих событиях в жизни молоденькой польской девушки; в неменьшей мере интересно со слов очевидца узнать о политической жизни предвоенной Польши, о том, как жили и боролись поляки в годы фашистской оккупации, получить представление о быте жителей западной Польши. В судьбе главной героини Ирены много общего с судьбою автора. Но это не значит, что перед нами просто биография. «У подножия старого замка» — литературное произведение, результат творческого труда, обобщений, раздумий.
Эта первая повесть М. Ю. Долговой представляет для читателей несомненный интерес.
У подножия старого замка - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Ирена недоумевала. В школе она разучивала о пане президенте и о недавно умершем дедушке Пилсудском столько хороших стихов! Учителя говорили, что это самые умные, самые справедливые люди в Польше. А отец их ругает…
— Порази их, ясная молния! — ворчал отец. — Они там, толстопузые, зубров стреляют, а у нас животы от голода подвело. Все говорят — кризис…
— Ну что ты, Бронек, — останавливал друга пан Граевский, — хочешь, чтобы тебя в Павяк [1] Павяк — тюрьма для политических заключенных в Варшаве.
упрятали?
— Не упрячут, нас слишком много, — возражали пану Граевскому безработные. — Говорите, пан Ольшинский.
Пан Ольшинский, раскурив затухшую трубку, рассуждал:
— По-моему, настали тяжелые времена. Всей Польше нелегко, а нам, мазурам, хуже всех. Немцы считают нас поляками, поляки — немцами, кому как выгодно. А сами мазуры забывают порой, что они потомки древних венедов-славян. А мы не должны забывать, что у нас есть свой язык, свои национальные обычаи, что мы поляки! Мы принадлежим Польше и свои права отстоим. Не так ли, Костя?
— Еще бы! Ты, как всегда, прав, Бронек, — соглашался пан Граевский. — Вот и скажи об этом на собрании мазурской народной партии. Ты ведь там голова.
— И верно, пан Ольшинский, сказали бы! — поддержали пана Граевского безработные.
— Что ж вы думаете, не говорил? — Отец Ирены горестно вздохнул. — Да я уже не меньше десяти раз объяснял, почему нам необходимо вырваться из-под немецкого влияния и брать пример хотя бы с конгресяков [2] Конгресяки — обидное прозвище жителей Варшавского воеводства. Воеводство Варшавское, граничащее с Мазурами, называлось в 1815–1915 гг. Королевством Конгрессовом — Конгресовка, а его жители — конгресяками. Мазуры с ними всегда враждовали.
. Ведь мы, мазуры, вместо того, чтобы отстаивать свои национальные права и обычаи, петушимся друг перед дружкой и даже, по примеру некоторых евангеликов, разжигаем неприязнь к конгресякам.
— Конгресяки хитрые, изворотливые, — сказал кто-то. — С ними нам не по пути. Они нас не понимают, потому что им всегда жилось легче, чем нам, мазурам.
— Ну и неправда! — возразил Ольшинский. — Просто они смелее нас и истинные поляки! Они открыто протестуют против того, что наши власти устраивают для немцев и своих магнатов балы в Королевском Дворце в Варшаве, а народ голодает. А мы молчим, терпим и не учитываем, что все наши внутренние распри — быстрая вода на немецкое колесо. Из-за наших разладов немцы нас совсем оттеснили. Чуть ли не все предприятия, учреждения и магазины в их руках. Мы им нужны только как грубая рабочая сила, да и то не всегда.
Пан Граевский дернул отца Ирены за рукав и испуганно зашептал:
— Хватит, Бронек, а то еще подслушают пилсудчики, в конце недели пособия не дадут. Подохнем тогда.
— Не подохнем, Костя, не паникуй! Расшиби их, ясная молния!
Отец Ирены приходил домой озябший, усталый и мрачный. Не раздеваясь, молча ложился на деревянный топчан, стоявший на кухне, отворачивался к стене и делал вид, что спит. Когда же отец приходил с деньгами, то был совсем другим. Хитро прищурив помолодевшие глаза, выкладывал со стуком на буфет два-три серебряных кружочка и говорил матери:
— Вот тебе, Настка, деньги, сбегай в магазин, купи нам чего-нибудь.
— Сейчас, Бронек, — откликалась обрадованная мать. — Сейчас!
Она надевала свою вытертую каракулевую шубу, которую носила уже лет двадцать, и убегала в лавку. Вскоре на столе дымился суп со шкварками, который в шутку называли «Заиграй». «Заиграй» — суп бедняков, им наедались вволю. Иногда, по праздникам, к этому супу добавлялся еще кусочек кровяной колбасы.
Ирена училась в шестом классе, а ее брат Юзеф в четвертом, когда им стали выдавать в школе бесплатные завтраки. На большой перемене разодетые, надушенные дамы, жены чиновников и лавочников, надев повязки с красным крестом, раздавали детям бедняков хлеб со смальцем и сладкий кофе. Ирене и Юзефу было стыдно принимать эту милостыню, но что было делать — им так хотелось есть.
В городе было две школы. Семилетняя, где учились дети бедных и зажиточных, и гимназия — только для богатых. Многих барчуков привозили в школу на бричках, а зимой — на санках. И кучера называли этих барчуков паненками и панычами.
Ирена, слыша это, презрительно усмехалась и, показывая на барчуков, говорила брату:
— Цацы!
— А ты бы не хотела так кататься?
— Нет.
Это была неправда. В душе Ирена завидовала этим паненкам и панычам. Они так хорошо одеты, всегда сыты, на бричках катаются.
Панычи не водились с детьми бедняков. Они презирали их. А как они смеялись над самодельными деревянными башмаками! В особенности Болек Танский, тот Болек, который нравился Ирене. Он орал на весь класс:
— Ой, держите меня, а то упаду! Смотрите, как эта Ольшинская вырядилась! Что за шикарные туфли! А чулки, чулки! Еще лучше! Ну, и дядувка!
Однажды, придя из школы, Ирена спросила отца:
— Тато, скажите, почему Больку Танскому, Целине Маевской, Франеку Гроховскому и Хинцу живется хорошо, а нам плохо? Почему, тато?
— Потому, дочка, что у них деньги, власть. Они нас, Мазуров, за людей не считают, не дают нам работы. Учись, учись, доченька. Мы им докажем, что и мы не лыком шиты.
Отец гладил светлые, тонкие волосы Ирены и вздыхал.
Учеба давалась Ирене легко. Тут уж Болеку было далеко до нее. Ирена часто выручала класс своими толковыми ответами во время визитов инспекторов. Даже ксендз, благосклонный только к детям состоятельных родителей, хвалил Ирену. Одно его настораживало: девочка неохотно молилась и на уроках закона божьего задавала ему такие вопросы, на которые было трудно ответить.
— Вот вы говорите, что бог справедлив и милосерден, — волнуясь, спросила как-то Ирена. — А почему он помогает только богатым? Ведь богатые меньше работают, а едят досыта, много веселятся и красиво одеваются. Мои тато с мамой работают с утра до вечера, а живем мы бедно, впроголодь. Почему? Скажите!
— На все воля божья… Бог знает, что делает. И ему виднее, кто больше достоин его милостей. Тебе этого не понять, ты еще слишком мала. Советую не думать об этом. Молись! Только в молитвах ваше спасение. Бог милостив, он простит твои неразумные слова.
Ксендз поднял глаза на распятие, висевшее между портретами президента Мостицкого и маршала Рыдза-Сьмиглого, потом подошел к парте Ирены, положил на голову девочки пухлую холеную руку и тихо добавил:
— Молись, Ольшинская, молись!
— Не хочу, не буду молиться! — заупрямилась Ирена.
— Опомнись! Не богохульствуй! — Ксендз испуганно перекрестился.
— Буду так говорить! Буду, — не унималась девочка.
— Замолчи сейчас же! Скажи отцу, пусть завтра придет в школу.
Шрифт:
Интервал:
Закладка: