Владислав Владимиров - Закон Бернулли
- Название:Закон Бернулли
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Советский писатель
- Год:1983
- Город:Москва
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Владислав Владимиров - Закон Бернулли краткое содержание
Литературно-художественные, публицистические и критические произведения Владислава Владимирова печатались в журналах «Простор», «Дружба народов», «Вопросы литературы», «Литературное обозрение» и др. В 1976 году «Советский писатель» издал его книгу «Революцией призванный», посвященную проблемам современного историко-революционного романа.
Закон Бернулли - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
«Ого!» — сказал дед и поперхнулся горячим чаем. Брызги пятнами пошли по нежно-голубой, с тонкими узорчатыми кружевами, праздничной рубашке, отчего дед засмущался и пробормотал ему только понятное: «Вот так ключ от ц е р к в ы!» — что, по-видимому, тоже подтверждало крайнюю степень изумления.
Потом он переглянулся понимающе с Алей, напомнив свое извечно любимое, что глаза у внука — не отцовы, а е г о, то есть голубые, и попытался осторожно выведать, а что же именно подразумевает юный друг под этим самым в е с е л е н ь к и м, а когда услышал в ответ — к у к л у, поющую куплеты, вздохнул облегченно, хотя, как знать, в переводе на русский незнакомые куплеты тоже могли звучать вполне в е с е л о. Словом, внучек скучать не давал.
Иногда с ними подъезжал и Костя, сам за рулем; входил сын высоким и плечистым, как отец, отчего в этом коридоре делалось сразу теснее, с порога сильно он притоптывал большими туфлями, будто стряхивал с себя на ворсистый половик ученую озабоченность, оставлял их под вешалкой, не забывая похвастать, что размер обуви у него как у Маяковского, поправлял без расчески седоватое крыло гладких волос, молодившее его, проходил уверенно, в носках, в гостиную, и уже за ним, сунув ноги в старые тапочки, тянулись Аля с Юркой, зажигался повсюду свет, и они находили что делать, чтобы всем четверым было занятно, но потом Костя спохватывался, сначала украдкой поглядывал на часы, а затем и впрямую обращался к нему извинительно, говоря что-то вроде такого: «Понимаешь, батя, добить надо страничек пять на машинке, нащупал еще с утра верный ход, сижу сейчас, веселюсь, а по правде — сам терзаюсь. А Юрка с Алей пусть еще с тобой побудут, ладно?»
«Ну, батя, еду скоро я из этого города-санатория к северным морям, получил письмецо, зовут. Жена приедет потом, если будет все хорошо, а пока оставляю ее друзьям», — то ли в шутку, то ли всерьез говаривал он ему время от времени; видимо, все же всерьез и не без уныния подумывая об отъезде насовсем и об Але тоже, вслух же — ни словца о Коновалове.
По праздникам — обязательно являлись все втроем, приодетые, нафранченные, садились в гостиной к телевизору смотреть московскую передачу — демонстрацию или «Голубой огонек», но праздники не столь часты, как того особенно хочется под старость, чтобы подольше видеть рядом с собою давних друзей, понимающих тебя с полуслова, родных, а то и просто добрых и близких знакомых и, конечно, смышленого внука Юрку.
«Вот эти билеты тебе и Але, — скажет он еще. — Очень знаменитый пианист, его во многих странах знают, и во второй раз он к нам не скоро приедет».
Алю всю жизнь они звали Алей или Алкой, хотя ее настоящее имя было другим. И ей самой нравилось только так — Аля. И он мало кому признавался, что не благозвучное было у него отчество — Гермогенович, и он как-то его стеснялся, хотя отцом своим не мог не гордиться. Все это знали и постепенно привыкли, что он — Н и к о л а е в и ч.
«А Юрку можно будет оставить у соседей», — захочется ему еще сказать про внука. И соседи не станут возражать, тем более каких-то два часа, а в десять уже — дома, или в четверть одиннадцатого.
Но он постесняется сказать про внука, только поправит очки и взглянет на Костю почти просяще. Он знает, как занят в эти дни сын, и вообще свободный вечер среди недели для Кости — давно уже неслыханная роскошь, а тут надо в Подмосковье лететь, и встреча получается вроде прощальной, хотя расстанутся на считанные дни.
Жизнь так устроена, что если еще и не стар по нынешним понятиям, но по земле тебя носит изрядно, вот уже не третий и не пятый десяток лет, то в каждом хорошо знакомом человеке, пусть он будет намного тебя моложе или старше, начинаешь видеть самого себя.
Как-то обронил Матвеев слова о том, что в жизни человека нет шагов, остающихся без последствий, он эти слова запомнил не хуже гредовских, а ведь Матвеев куда помоложе, годится Гредову, пожалуй, в сыновья, но ведь в словах этих были не только они оба, а и он вместе с ними в е с ь, целиком, если вдуматься как следует, и Марьин весь в этих словах вместе со своим неразлучным другом Николаем Коноваловым — тот, кажется, сейчас в Народном контроле, и худой фронтовик, старый совхозный механизатор Сулайнов тоже в этих словах весь — никогда не забудется, как перед операцией попросил он со слезами на глазах: если ч т о — пригласить соседа Еремина и Зарьяновых — только Нею с матерью, но не отца Неи Ахмета Зарьянова, с которым он, Сулайнов, и на том свете не пожелает быть в одном раю. А вот к Улиеву или Бинде эти слова тоже применимы, но по-особому. Или к начальнику Коновалова бритоголовому Корнееву. Или к Вадиму Федоровичу…
Все-таки великая штука — жизнь! Он вообразил некий жилой квартал, сплошь заселенный только пациентами его и сына — очень большой квартал получался; может быть, и не квартал, а городок, жильцы которого ни за что, наверное, не избрали бы его своим мэром, потому что в этом городе вместе с исцеленными и бодрыми людьми жили и те, кого он с Костей помимо желаний отдал небытию, и было очень жутко встречать их воскресшими. И еще напрасно говорят, что спасенные боготворят спасителя. Не все боготворят, многие о нем забывают, а еще больше помнят со жгучею обидой: старался, мол, но сделал не так, а ведь мог же! А что, если не мог?!
Он зачем-то передвинул с места на место зацарапанный телефон под зеркалом на полированной тумбочке, задержал взгляд на зеленой телефонной книге, куда с Инной записано им немало уже навсегда вычеркнутых номеров, представил, что когда-нибудь наступит день, и его телефонные номера тоже кто-нибудь вычеркнет или обведет карандашом навсегда, глянул из коридора в гостиную на пустой экран телевизора у незашторенного окна.
Странным свойством обладает коридор. Чад с кухни почему-то стекал именно сюда, флюиды парфюмерии Инны тоже просачивались из спальни. Табачный дым, если кто курил в гостиной, по какому-то необъяснимому закону сначала оказывался в коридоре. Теперь в коридоре пахло только старыми газетными подшивками, которые Аля все собирается обменять на «Королеву Марго».
В гостиной над телевизором в простенке висит его любимая акварель работы Ивана Квачко — синие скалы, вечерний фиорд с цветом успокоившейся воды: аквамарин плюс холодный свинец, гладкое тело подводной лодки у айсберга и намек на стихнувший океанский ветерок; и тут же в углу рамки небольшая фотография белобрысого пацана, стриженного под «горшок» и улыбающегося очень сосредоточенно и внимательно. Смотрит в объектив, а в руках держит дымчатую кошку, молодую и царапчатую.
Давний Костин снимок — снимок с и с т о р и е й.
Их было два снимка, остался один…
Жена, уходя в библиотеку, обязательно наказывала, чтобы окна в комнатах и краны на кухне и в ванной были плотно закрыты, утюг, торшеры, радиола и телевизор выключены — на случай грозы, даже если с утра вовсю сияло солнце над городом, который лежал огромной подковой у поднебесных снеговых гор.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: