Евгения Сергиенко - Штрафной батальон

— Как освободили Минскую область, я отпуск выпросила на две недели и пропуск получила. Дети, говорю, мои там! Приехала я к сестре и только слезла с подводы — бегом побежала в свою хату. Хата-то моя, мы ее с мужем строили, а живет он в ней с Лукерьей. Прихожу, а она, Лушка, черная-черная, худая-худая, и Терентий тоже худой и старый. Был он в партизанах, в лесу, а она с детьми тут бедовала. Совсем старуха на вид, а моложе меня лет на двенадцать. Девчонкой восемнадцати годов была, когда Терентия у меня отбила. Бегала она к нам, бегала, ну как своя была совсем, за ребятишками моими смотрела, как нянька. Говорит бывало: «Ой, Настя, как я детей твоих люблю!»

— Это она уже твоего Терентия любила, — вставила знающе Александра Михайловна.

— Ага. Раз я заночевала у другой сестры, в другой деревне, ну и не беспокоюсь о детях, знаю, Лушка у нас дома. И застаю их рано. Спят они вместе в обнимочку в клуне. Все дело и открылось. Она уже в положении была. Сраму-то, сраму на всю деревню! Мужику тридцать лет, трое детей — и с девкой молоденькой сошелся. Поплакала я, поплакала, жалко ребятишек, а сестра двоюродная отсюда, из Москвы, пишет, зовет. Я и уехала наниматься в домработницы. Живите, говорю, бог с вами, Захотела ты, Лукерья, моего мужа, так вот тебе и мои дети. А бог ее-то и наказал. Мои-то остались живы.

— Ах, бедная! Да это она сама себя наказала, сама себя исказнила! — пожалела Александра Михайловна несчастную Лукерью. — Она же виноватой считала себя перед тобой и оттого твоих кормила, а ее малюточкам не доставалось. Они ведь голодали, птенчики! Они младше твоих были, слабенькие. Где же взять, чтобы хватило всем, чтобы накормить всех шестерых? У них там, под немцами, было еще голодней, чем здесь. В жертву Лукерья принесла своих детей ради твоих.

— Они же не только мои, они же и Терентия.

— Да она, бедняжка, и перед ним считала себя виноватой!

Любвеобильная душа Александры Михайловны была чутка и к чужой любви, счастливой и несчастной. Овдовел дальний родственник, угрюмый, молчаливый, шестидесятилетний человек. Она жалела его раньше за то, что жена его не любила. Пожалела и теперь, вышла за него замуж, чтобы каждый день жалеть свою любовь к первому незабвенному мужу.

В начале февраля я возвратилась в Москву. Домой. Отныне в родной город, на родину, я буду приезжать лишь в гости, а дом мой теперь в Москве, в узком переулке между высокими каменными зданиями, где на углу фугаской разбило керосиновую лавку. От взрыва бомбы повылетали стекла по всему переулку. Осколками стекла, словно пулями, продырявило шелковый абажур в Алешиной комнате. Стекла вставили тогда же, в сорок первом, а дырявый абажур таким и висит, напоминая о бомбе, как жутко она выла, и люди в бомбоубежище цепенели от ужаса, слыша ее неотвратимый, смертоносный визг, и ждали неминуемой смерти.

Я побывала на родине, порадовалась встречам и сама обрадовала своих родных тем, что вернулась с войны живая. Но, возвращаясь в Москву, я снова возвращалась мыслями к войне. Может быть, потому что с переулка в Каретном ряду она для меня начиналась?

Подумала я и о Димке. Нельзя сказать, что я забыла о нем совсем. Совесть моя виновато скулила, когда приходили мысли о моей беспомощности. Вероятно, я могла быть настойчивей? И утешалась сознанием, что в детском доме мальчику лучше, чем со мной. Хорошие, добрые воспитатели и веселые друзья-одногодки помогут ему забыть все пережитые невзгоды.

Настя работала во вторую смену и не ушла еще на фабрику, когда я приехала с вокзала. Гостинцы ей понравились. Бабушка снабдила меня кукурузной мукой, луком, дала круг застывшего бараньего жира, величиной с тарелку. Тетя вышла к поезду в Махачкале и принесла сверток сухой тарани.

— Рыбку эту с картошкой хорошо, — заметила Настя, стукая тарашкой о край стола. — Кусается картошка на рынке. Тридцать рублей просят за кило, и умри, не отдают дешевле. — И посетовав на дороговизну, положила передо мной письмо без конверта.

— От кого это?

— Читай, там написано.

Письмо было от Ивана Андреевича Захарова. Он обращался к нам обоим, ко мне и Димке, и просил сообщить адрес суворовского училища, в которое поступил Димка. Майор Захаров нисколько не сомневался, что его воспитанник стал суворовцем. Иван Андреевич после демобилизации вернулся к себе домой на Алтай и снова работает на прежней должности, зоотехником в совхозе. Он горячо благодарил незнакомую, но очень хорошую девушку Валю за чуткое отношение к мальчику и приглашал меня, Валю, в гости, имея большое и вполне чистое желание познакомиться лично. Дом у него просторный, жены нет, не обзавелся еще, а мать-старушка и обе незамужние сестры всегда гостям рады, тем более если человек с фронта.

Я читала, а на глаза навертывались от стыда слезы. Иван Андреевич отвечал на то письмо, которое мы с Димкой писали в поезде по пути в Челябинск. Наше послание, полное светлых надежд, не застало майора Захарова в его батальоне, и оттуда было переслано к нему на родину.

Что же мне теперь, хорошей девушке Вале, не исполнившей возложенного поручения, делать? Признаться чистосердечно Димкиному командиру, что я оказалась совсем другой и не сумела устроить судьбу мальчика, как мечтал об этом Захаров?

— Нужно ответить всю правду, — решила я. — А где же конверт? В письме нет адреса.

— Конверт? — протянула смущенно Настя и повела вокруг растерянным взглядом. Мой вопрос ей хотелось, как видно, оставить без ответа. Она помолчала и неохотно проговорила: — Он же забрал его с собой.

— Кто забрал?

— Да твой Димка.

— Димка? Откуда он взялся?

— Прибегал с неделю назад. Шинелька на нем обтерханная, грязная, вымазанная в чем-то в черном, в угле, что ли. Сапог уже нет, обут в подшитые старые валенки. Костюмчика военного тоже нет, одежда вся приютская, брючки и пиджачок из чертовой кожи, рубашонка ситцевая, грязная, еле я достиралась. Плутал он где-то долго, пока добрался в Москву. Детский дом тот в Ярославской области, и вот оттуда он убежал. Спрашивает: «Валя где? Я насовсем к ней приехал, а в детский дом не вернусь, не хочу, ребята там плохие». Ефросинья как увидела его, сразу подняла крик: «Только босяков-хитрованцев и не хватало в нашей квартире! Он такой-сякой, беглый, моих мальчишек испортит!» И говорит мне она, Фроська: «Давай Димке скажем, что Валя сюда никогда не вернется, а Вале ты не говори, что он прибегал, она и не узнает, а его мы спровадим». Мы и наврали ему, что ты у себя дома замуж вышла и осталась там навсегда. Задумался он, пригорюнился и поверил. А тут на наше счастье письмо приходит вот это. Как он затрясся, Димка: «Прочитайте скорей, что мой командир мне пишет!» Сам он только по-печатному разбирает.