Вячеслав Марченко - Место встречи

Кожемякин пристально посмотрел на него и горестно вздохнул:

— Зря вы так считаете, Веригин. Потому что в конечном счете я всегда буду прав, а вы будете не правы. Впрочем, Веригин, считайте пока так: вам до комдива еще далеко. — Он помолчал, чтобы собранные им командиры башен наконец-то поняли, что он не только шуток ради пригласил их к себе, а еще кое для чего. — Я знаю, что к завтрашнему дню мы приготовились, а если и не успели еще приготовиться, то это сделают за вас старшины огневых команд. И сделают это, замечу вам, лучше вас. Не правда ли, Веригин?

Веригин мельком подумал о своем рябоватом старшине огневой команды мичмане Медовикове, который, наверное, теперь вовсю хлопотал в башне, так же мельком посожалел, что самого-то его оторвали от этого сугубо хозяйственного и весьма необходимого занятия, и, помня только что рожденную Кожемякиным сентенцию: «Я всегда буду прав, а вы будете не правы», торопливо, но с достоинством, так, по крайней мере, ему верилось, ответил:

— Так точно.

— Вот и прекрасно, Веригин, будем считать, что ветошь, сода и мыло получены, банники собраны, паропроводы подведены, и все такое прочее, так что с этим все в порядке.

— А если все-таки не в порядке? — вопросил Веригин, которому на самом деле казалось, что в его отсутствие мичман Медовиков что-то там мог и не учесть, и недосмотреть или сделать не так, как следовало бы сделать.

— Тогда, Веригин, позвольте мне поступить так, как советовали старики: недосол — на столе, пересол — на спине.

Все сдержанно посмеялись, в том числе и Кожемякин с Веригиным, и Кожемякин при этом подумал, что Веригин, видимо, в каждое дело пытается влезть сам, и это плохо, а Веригин хотя и посмеялся, но все еще чувствовал себя беспокойно, потому что, как считал он, главная забота сейчас была там, в башне, а тут они только зря просиживали комдивский диван; но он не мог просто так подняться и уйти и волей-неволей должен был слушать то, что говорил им комдив, и делать вид, что все это ему чрезвычайно интересно.

Ровно и дремотно гудела корабельная вентиляция, ровно и дремотно подрагивали палуба и переборки, потревоженные неутомимым противоборством огня и воды в котельных отделениях, из которого рождался пар, та самая сила, спрятанная в трубы и патрубки, способная вдохнуть жизнь в эту огромную гору металла, сваренную и склепанную таким образом, чтобы она, эта гора, не только держалась на воде, но и двигалась, а при необходимости и изрыгала из себя огонь и тот же металл. Спокойно и дремотно было и в каюте Кожемякина, спокойно и ровно говорил и сам Кожемякин, и Веригин не прямо, а словно бы исподволь подумал, что под этот ровно-спокойный и дремотный шумок, который в общем-то является корабельной тишиной, можно только говорить или дремать. Лучше бы, конечно, говорить, но говорил комдив, и поэтому всем остальным надлежало слушать или, точнее, делать вид, что они слушают, а самим незаметно даже для себя подремывать. А капитан-лейтенант Кожемякин между тем говорил о вещах в общем-то значительных и серьезных.

— Считайте, что разговор наш конфиденциальный и ни к чему не обязывающий. Это просто итог моих наблюдений и раздумий, которыми я решил с вами поделиться. — Кожемякин помолчал, как бы собираясь с мыслями. — Если оценивать обстановку по тем распоряжениям, которые свалились сверху на нашу голову, то мы в эту кампанию ни на какие Севера́ не соберемся, и, значит, все пойдет своим чередом, с той только поправкой, что за бортом у нас не славный седой Кронштадт, а весьма древний прибалтийский город, со своей готикой и милыми извозчицкими пролетками, на которых ездить вам не рекомендовано, но вы тем не менее ездите.

Командиры башен вяло, больше для приличия, пошевелились: дескать, за что же это вы нас, хороших-то, нехорошими считаете. Но Кожемякин на этот немой протест даже не обратил внимания, потому что сам пользовался пролетками и отлично понимал, что и другие ими не пренебрегают; если и не все, то кто-то один из четырех-то был, наверное, грешен, так что он, как артиллерист, ударил по площадям, предоставив право командирам башен самим разбираться в том, в кого метил или, по крайней мере, угодил комдив. Командирам башен, в этом случае, наверное, следовало бы оскорбиться более решительно, и они, безусловно, оскорбились бы, но минувшие стволиковые стрельбы, а ими управляли они, и калибровые, ими управлял Кожемякин, показали, что капитан-лейтенант Кожемякин уже умел делать то, чего они еще не умели, и делал это, по оценкам посредников, превосходно, так что обижаться, тем более оскорбляться, не имело смысла. И они не оскорбились, только вяло дали понять, что могли бы и оскорбиться, да вот не захотели, а вместо этого взяли да и уважили своего комдива, и тот понял их маневр и в свою очередь сделал встречный ход:

— Беда не велика, если когда и проехали. Все-таки девятнадцатый век, или — точнее — предреволюционная эпоха.

Лейтенанты дружно закивали головой, дескать, какая уж там беда, если на самом деле в этом старом городе за дюнами в переулках, да и не только в переулках, притаился тот самый девятнадцатый век, о котором давно уже все позабыли.

— Но бог с ними, с извозчиками, с девятнадцатым веком и предреволюционной эпохой, тем более что у нас все в порядке: постреляли, завтра побаним орудия, и дело с концом. Так или не так?

— Так, — сказали лейтенанты, и только Самогорнов усмехнулся и покачал головой:

— Не знаю. Может, так, а может, и не так.

— Вот и я думаю, что все, может быть, и не так. Боезапас нетрудно и снова принять. В конце концов погрузка и сдача боезапаса это тоже всего лишь учения. Но главное не в этом. Судя по всему, величие любой державы, а следовательно, и наше с вами, очень скоро будет определяться не на внутренних театрах, а в океане. Давайте помолчим, подумаем и молча же посчитаем вымпела, которые получила Балтика после войны или, по крайней мере, скоро получит.

Они молча посчитали вымпела, которые осеняли теперь балтийские волны, — их набралось многонько, — и тут сразу стало ясно, что вымпелам этим тесно на Балтике. Слишком большая роскошь держать их на весьма ограниченном театре, который отделен от океана проливами и проливчиками, иначе говоря узкостями, способными воронкой запереть не только корабли, но и сами бегущие, бесконечные, как время, воды.

— Можете покурить, — разрешил Кожемякин, но сказал это таким тоном, что впору было не прикуривать, а гасить те самые, еще и не вынутые папиросы. Командиры башен не стали вдаваться в тонкости кожемякинского голоса, и скоро по каюте поплыла синеватая дымка, и запахло недорогим табаком, который употребляли люди со средним достатком, скажем врачи, учителя… Табаком этим Первая Ленинградская фабрика набивала папиросы «Беломорканал». Кожемякин поморщился, отодвинулся подальше от курящих, и на его лице появилось брезгливое выражение, но лейтенанты опять сделали вид, что ничего не заметили, и спокойно покуривали свои папиросы.