Вячеслав Марченко - Место встречи

Пароход выплыл неожиданно: сперва только означился невысокий столбик, восставший от воды, как дымок, потом этот столбик потемнел, плотнее осел на воду и скоро начал, растягиваясь, белеть, и тотчас вышел весь пароход, несерьезный и легкий по сравнению с кораблями, прикорнувшими на Большом Кронштадтском рейде. Он и швартовался тоже словно бы несерьезно: матрос подал одну пеньку — пеньковатый конец, — другую, пароход поерзал вдоль дебаркадера туда-сюда и замер.

Людей прибыло много, но еще больше собралось встречающих, и все сразу загалдели, заговорили, послышался смех, и одни уже торопливо целовались, вернее, чмокались, другие из-за этих целующе-гомонящих, встав на цыпочки, выглядывали своих. Встал и Паленов — и увидел Дашу. Она была в легком цветастом платье, оголившем ее высокую шею и руки, простоволосая, с большой сумкой на руке. Паленов, еще невидимый ею, стал быстро искать, что же изменилось в ее лице, но все, казалось, было прежним, только коса, может быть, стала чуть потемнее. Он закричал, помахивая над головой букетом, который передал ему Михеич, совсем забыв, что́ у него в руке:

— Даша!

Тогда и она увидела его. Заслонила свободной рукой глаза от солнца и, сойдя на дебаркадер, положила ему руку на плечо и смело поцеловала, шепнув:

— Не тушуйся, я тебя как братика.

— Почему же как брата?

— Ну хорошо, хорошо… Не место и не время об этом. — Она отдала ему сумку, взяла букет, чмокнула Михеича в жесткую щеку и опять повернулась к нему: — «Все те же мы: нам целый мир чужбина…» Ты загорел, осунулся, но тем не менее все такой же… — Она оглядела его и провела мягкой ладошкой по щеке. — И уже на шаг ближе к адмиралу.

Он понял, что она имела в виду его лычку на погоне — старший матрос, — и усмехнулся, горько и необидно.

— Если это так, то мне никогда не дойти до цели. Это шаг черепахи.

Они сошли на берег и выбрались из толпы. Михеич повел их тем же путем, но теперь он не казался Паленову задворками, идти тут было приятнее и свободнее, не надо было козырять встречным офицерам: их тут не было.

— И потом я не спешу стать адмиралом, — сказал он, уже смеясь.

— Почему же, альбатрос?

Так звала его только она, и потому, что она не забыла этого, у него приятно замерло и отошло куда-то в сторону сердце. Он не стал себя мучить вопросами, случайно ли это у нее вырвалось, каждого ли она звала так или приберегла только для него, — сказала, и ладно…

— Потому что адмиралом в мирное время раньше пятидесяти вряд ли станешь. А ведь это уже все.

— Что же все, альбатрос?

— Жизнь позади… Зачем же стремиться туда, откуда придется оглядываться назад.

— На тебя странно подействовал Север, — сказала Даша. — Ты стал резонерствовать.

— Осуждаешь?

— Нет, — сказала Даша, — не осуждаю. Резонерствуй, так даже интереснее. Значит, ты не согласен оглядываться назад?

«Да, — весело подумал Паленов, — это, кажется, ловушка», — и сказал, пряча усмешку:

— Смотря когда и смотря на что или на кого.

— Ого! — сказала Даша и, заслонясь букетом от солнца, посмотрела на него. — Тебе на самом деле Север пошел на пользу. Но почему же ты все-таки тогда не писал?

— Я не писал только потому… — Паленов словно бы запнулся и замолчал.

— Так почему же? — как будто бы легонечко подтолкнула его Даша.

— Да потому, — ему захотелось закричать: «Разве ты не видишь, что я здесь собственной персоной», — что письма могли сфальшивить. А я боялся фальши.

— И поэтому перевелся на Балтику?

— И поэтому списался на Балтику.

— Но ведь вы могли уйти, и ты не повидался бы со мной.

— Тогда бы я написал.

— Логика у тебя железная, но все равно дай я тебя…

Но Даша не поцеловала его, а только прижалась щекой к его щеке и молча так стояла и загадочно улыбалась, и когда Даша отшатнулась, Паленов нагнулся и сорвал мохнатую ромашку и колокольчик. Хотел и еще сорвать, но цветов тут было так мало, что этот куцый лужок без них потерял бы свою сокрытую прелесть.

— Это тебе привет из Гориц. У нас там есть луг — Большой лог называется, — так вот тот лог у нас весь в ромашках и колокольцах. — Он помолчал и виновато улыбнулся. — Я сорвал бы тебе и больше, но тогда этот лужок совсем осиротеет.

— Ты когда-нибудь покажешь мне свои Горицы? — тихо попросила Даша.

— Если хочешь, то в первый же мой отпуск и поедем, — обрадовался Паленов и тут же притушил свою радость, как огонек в лампе, скучно прибавил: — Село у нас большое, есть Путевой дворец Екатерины Второй, два парка, липовый и дубовый, и две церкви.

— Зачем же две?

— Одна зимняя, маленькая, другая большая, летняя. Наши Горицы почти из Новгорода видны, а если залезть на Георгиевский собор в Юрьевом монастыре, то оттуда видны как на ладони. — Он было уже снова загорелся, вспомнив и Горицы, и Большой лог, куда водил лошадей в ночное, и Путевой дворец, но словно бы попридержал себя и только грустно улыбнулся. — Да ведь не поедешь ты, так что и говорить нечего.

— Нет, почему же, я поеду, — просто, как о решенном деле, сказала Даша. — Дом-то твой еще не продали?

— Дом-то стоит, и бабка Матрена жива. Та, что сторожит его.

— Да-да, альбатрос, — не слушая его, сказала Даша, — если ты не забудешь своего обещания и не скроешься, как тот раз — мы еще об этом поговорим, — и пригласишь меня в Горицы, я обязательно поеду с тобой. И ты мне покажешь и Путевой дворец и сводишь меня на Большой лог…

Михеич ушел далеко вперед и не оглядывался, не поджидал их, зная, что им без него, наверное, куда лучше, чем с ним; не стал он дожидаться их и возле трапа, а тотчас же поднялся на палубу, прошел к себе в каюту, стянул тяжелый выходной китель, набросил легкую вельветовую куртку и поставил чайник. «Как это сказано у Шекспира-то? — подумал он, чувствуя слабость и садясь в кресло. — «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Значит, так».

Они сидели в старой адмиральской каюте и пили чай. Михеич уже в который раз порывался уйти, но все не уходил, хотя Даша с Паленовым его не удерживали. Михеич знал, что им надо побыть одним, но он знал, что и ему надо побыть с ними, потому что другого такого случая могло и не представиться, и кто знает, удастся ли еще вот так посидеть втроем.

Паленов в застолье снова заговорил о Горицах, вспомнил, что они были военным поселением, созданным графом Аракчеевым, и, разумеется, ругал этого самого графа, которого, впрочем, ругали едва ли не все новейшие историки, и Паленов ничего нового в этом смысле не придумал, а только исправно повторял известное. Даша в разговоре участия не принимала, молча улыбалась, следя из своего кресла за Паленовым, и все ей в нем сегодня нравилось, и Паленов это понимал и старался изо всех сил…

— Не надо бы, глядючи с нашей колокольни, так историю-то пинать, — сказал Михеич. — Она ведь наше прошлое, значит, в какой-то мере и мы сами.