Вячеслав Марченко - Место встречи

Они не стали брать извозчика — день стоял теплый и тихий, и грешно было бы трястись по булыжникам даже на рессорах — и пошли пешочком, мило беседуя о том, что извозчиков в этом старом городе, кажется, становится меньше и девятнадцатый век, чудом зацепившийся за здешние вековые липы, на глазах начинает отходить, как туман под напором солнца и ветра.

У дорожки во двор дома Алевтины Павловны Веригин снова недолго поколебался и, чтобы окончательно отрезветь от сомнений и неуверенности, сильно откинул калитку, пошатнув весь забор, и переступил через доску, поставленную в калитке на ребро. Их заметили из окна, и на пороге появилась Алевтина Павловна, удивительно строгая и стройная в свои немалые годы, в неизменном фартуке с кружевной оборкой, простоволосая и хорошо прибранная. Она улыбалась, и Веригин невольно улыбнулся ей, и все получилось тепло и по-родственному.

— Андрей Степанович, вот и вы, как я рада!

— Я не один, Алевтина Павловна. Позвольте вам представить… — И он хотел назвать фамилию Самогорнова, но не успел, потому что тот сам выступил вперед и назвался:

— Самогорнов.

— Самогорнов, Самогорнов, — повторила Алевтина Павловна. — Позвольте, ваш батюшка не служил на флоте?

— Так точно, служил, но вы, вероятно, имеете в виду деда.

— У вас флот — фамильное?

— Начиная с деда.

— Прекрасно. Мужчины должны идти туда, где их жизнь приобретает особый смысл. — Алевтина Павловна бегло оглядела Самогорнова и живо обернулась к Веригину: — А что же Варенька?

— Она просила передать вам кое-что. Сама же она в Ленинграде.

— Здорова ли?

— Спасибо, здорова и, кажется, хочет сделать меня отцом.

— Как это прекрасно, Андрей Степанович! — Она всплеснула руками. — Что же мы стоим… милости прогну. У меня, правда, по давнему порядку сегодня обедает Константин Иоакинфович.

Они поднялись на крыльцо. Веригин неприметно толкнул локтем Самогорнова в бок: дескать, он самый, отец благочинный, разумеется бывший, с бывшего, разумеется, «Пересвета», и Самогорнов незаметно же придержал его за локоть: все понял, дескать, и благодарю.

Константин Иоакинфович встретил их в коридоре, большой, неуклюжий, с растрепанной бородой, над которой покоился несколько посиневший в застольях нос. Он распахнул свои объятья Веригину, приобнял его и, повернувшись к Самогорнову, вытянул вдоль швов руки и склонил голову.

Самогорнов представился и подал руку. Константин Иоакинфович заключил ее в свои поросшие на пальцах черными волосами руки и пророкотал:

— Очень приятно, очень приятно.

Веригин ревниво поглядел на Самогорнова, пытаясь догадаться, какое впечатление произвели на него Алевтина Павловна с Константином Иоакинфовичем, и по тому, как посерьезнел Самогорнов и говорил хотя и свободно, но почтительно, и по тому, что он невольно тронул его за рукав и раз и другой, понял, что знакомство состоялось к удовлетворению обеих сторон.

Они прошли за стол, на котором, как и прежде, было много посуды и мало еды, и Веригин только теперь сообразил, что вся эта фарфоровая роскошь, видимо, должна была прикрывать скудность кошелька, из которого деньги тратились весьма осторожно и даже с опаской, и он пожалел, что не сообразил зайти в магазин. Самогорнов догадался об этом, пробормотав: «Минуточку», скорехонько вышел из-за стола, прошел в коридор и по звонким ступенькам крыльца сбежал во двор. Алевтина Павловна переглянулась с Константином Иоакинфовичем, и оба покраснели. Веригин тоже испытывал неловкость и быстро начал рассказывать о Ленинграде, о Кронштадте, пытаясь сгладить неловкость, и своим рассказом, кажется, еще больше вносил сумятицы.

— О господи, — сказала Алевтина Павловна, — а ведь где-то все еще есть и Питер, и Кронштадт, Елагины острова, Исаакий, белые ночи. О господи, как все это давно было!

— Но почему же было? Все это и теперь есть, — возразил Веригин.

— Для вас, Андрей Степанович, есть, а для нас с Константином Иоакинфовичем было.

— Но раз было, то, видимо, и будет.

— Дай-то бог, — пророкотал Константин Иоакинфович, и Алевтина Павловна спросила:

— Говорят, все очень сильно пострадало в войну?

— Пригороды пострадали, Ленинград — меньше. На улицах следов разрушений уже почти незаметно, но вот сами ленинградцы изменились. Много коренных жителей умерло, а вместе с ними ушел и тот ленинградский неповторимый этикет, которым отличался город до войны.

— Это печально, это очень печально… Старый Петербург, вернее, то, что от него осталось, ушло в вечность.

— Добрейшая Алевтина Павловна, — пробасил Константин Иоакинфович, — о чем печалиться, если по самой России, как по степи, прошлись плугом!

Алевтина Павловна с испугом посмотрела на Веригина, видимо боясь, что он не согласится и начнет возражать, но Веригин, дожидаясь Самогорнова, не хотел начинать большого разговора, и Самогорнов скоро вернулся с большой белой корзиной, из которой торчали серебряные горлышки шампанского, кульки и свертки. Алевтина Павловна печально и смущенно сказала:

— Зачем вы все это?..

Самогорнов посмеялся:

— Ради бога, ничего не придумывайте. Я холостяк, а много ли холостяку надо?

Неловкость, которая уже было угасла, снова затеплилась, но Самогорнов подтолкнул Веригина, они снесли кульки и свертки на кухню, сбросили кителя и засучили рукава; волей-неволей к ним присоединились и Алевтина Павловна и Константин Иоакинфович, потихоньку вытеснили из кухни и одного и другого, стол обставили заново, закрыв фарфор ломтями розовой ветчины, серебряной буженины, красновато-блеклого окорока — всего этого было так много, как будто в застолье ожидалась команда человек в двадцать.

— Куда всего столько! — невольно посетовала Алевтина Павловна, но Константин Иоакинфович — не дурак выпить, судя по его породистому носу и мешкам под глазами, видимо, и не дурак откушать — сказал благоразумно и торжественно:

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь… И прости нам долги наши, яко и мы прощаем должникам нашим.

— Это что — застольная? — поинтересовался Веригин, имея в виду под «застольной» молитву, и Константин Иоакинфович хорошо его понял.

— Сын мой, — немного торжественно сказал он, — разве это так важно? Важно другое: сейчас за стол сядут две разные эпохи. Мы — это то, что было, вы — это то, что стало. Я гляжу на вас, а вижу сотоварищей, которых нет в живых тридцать с лишком лет. Вы скажете — странно?

— В некотором роде…

— Нет, дети мои. Все приходит на круги своя. Мы дети одной праматери, и у нас с вами одна история. В нашу эпоху был орден святого князя Александра Невского, и многие нынешние большие начальники носят такой же орден. Что из того, что Невский не именуется князем и не относится к лику святых? Суть-то остается прежняя.