Григорий Тютюнник - Водоворот

— Ах, ах! — прищелкивают цыгане языками, и их глаза блестят от восторга.

Мужчины обступают коня, ласково окликают его, щупают ноги, заглядывают в зубы, дергают за гриву, гладят по шее и по бокам, похлопывают по крупу.

— А-ия, а-я,— хвалят они коня и все теснее обступают Гната; черные бороды, усы, кудри, наборные пояса, желтые, красные, синие рубашки, черные жилетки, отделанные медью трубки — все это переливается, как радуга, слепит глаза.

— Вон, говорю! — кричит Гнат и свирепо таращит глаза.

Вперед выступает старый цыган, ловит рукой стремя, из которого торчит грязный сапог Гната.

— Ах, начальник, дорогой начальник, куда ж мы пойдем? Наши кони голодные, с ног падают. Полсвета проехали — травиночки не видели. Надо ж коней попасти, пошли тебе бог здоровья!

Цыганки лезут к Гнату, играют глазами, припадают к седлу черными косами.

— Ты русый, ты красивый, с лица воду пей — опьянеешь. Душа у тебя чистая, как вода в Дунае, сердце мягкое, хоть к ранам прикладывай: добро делает, обиду забывает, правду говорю — чтоб я своих деток не увидела. По службе высоко пойдешь, хорошо жить будешь. Враги тебе яму копают, да сами туда попадут. Не бойся ветра летучего, песка сыпучего, берегись трефовой дамы. В глаза — льстит, а за глаза — ругает. Любить не будет, а ужалит смертельно…

Гнат испуганно озирается, поводит мутными глазами:

— Да вы что? А ну, ну, разойдитесь!

Но цыганки не отступают:

— Ты счастливый, ты красивый, правдой живешь. Копейку потеряешь — двести рублей найдешь. Вся печаль спадет с тебя, как осенние листья с дуба.

— Уберетесь вы отсюда или нет?

Гнат разорвал конем окружавшее его со всех сторон кольцо, подлетел к кибитке и ударом плетки распорол перину. Перья тучей поднялись в воздух и медленно поплыли по ветру. И вдруг прорвалась плотина, черная волна хлынула на Гната, закружила его вместе с конем и понесла к обрыву, на дне которого холодно поблескивала Ташань.

Сначала Гнат не мог понять, что творится вокруг него, куда его оттесняют, потом понял и заметался на коне, стараясь вырваться. Но конь, ошалев от страха, не чувствовал плети Гната и продолжал пятиться к обрыву. Гната охватил смертельный ужас, он стиснул зубы и стал бить плеткой наотмашь по черным головам, по рукам и спинам; перед ним, как в бешеном водовороте, замелькали багровые, перекошенные от злобы лица, пылающие яростью глаза, темные, с набухшими жилами руки, которые тянулись к нему, пытаясь стащить с седла и столкнуть в пропасть. Кто-то вырвал у Гната плетку, и он пустил в ход кулаки, но озверевшая толпа продолжала напирать злобно и настойчиво. Собрав последние силы, он крикнул: «Спасите!», но в тот же миг кто-то ловко захлестнул его кнутом и рванул к себе. Гнат, видя, что пришел конец, упал на луку седла и ухватился за нее мертвой хваткой. Конь взвился на дыбы, подмяв под себя цыгана с кнутом, вырвался и помчался галопом по лугу, неся на себе обессиленного всадника. Изорванные поводья хлестали коня по ногам. Он вылетел на дорогу и помчался степью. Только тогда Гнат пришел в себя и оглянулся. За ним на неоседланных лошадях гнались человек пять цыган. Вот они спустились в лощину и скрылись из глаз, но вскоре снова выскочили и, нахлестывая изо всей силы коней, продолжали погоню. Так проскакали километра четыре, пока на горизонте не показался хутор Княжья Слобода. Тогда цыгане съехались вместе, должно быть, советуясь, что делать дальше, и повернули назад.

«Что, догнали, гады чумазые! — погрозил кулаком Гнат, уже немного оправившийся от испуга.— Я вам покажу, как нападать на власть».

Он долго стоял посреди дороги, приводя в порядок порванную уздечку и раздумывая, куда ему податься. В Трояновку ехать побоялся — снова могли перехватить цыгане. Решил — в Княжью Слободу. Уже возле самого хутора он встретил Оксена, возвращавшегося на линейке с поля. Увидев Гната, Оксен удивленно поднял брови и остановил коня:

— Кто это тебя так разукрасил?

— Цыгане.

— Кнутами полосовали?

— Нечего зубы скалить. Я, может, был на волосок от смерти.

— За что ж они тебя так отделали?

— С луга их прогонял. Вот они и взбесились. Я кричу: «Вон отсюда!» — а они меня к обрыву тянут. Чуть не утопили, знаешь-понимаешь, сукины дети. Ну я им этого не прощу. Я их под землей найду.

— Укокошат тебя когда-нибудь вот так, по-глупому,— уже без улыбки сказал Оксен.— Очень уж ты к людям привязываешься.

— А что их, по головке гладить?

Вместе с Оксеном Гнат приехал в Трояновку.

Серая, припорошенная весенней пылью степь убегает на юг и пропадает там в голубом мареве. Суровой вязью тянутся по ней сторожевые курганы, насыпанные вольнолюбивым казачеством, которое саблей да мушкетом отстаивало эти степи от вражеских орд. Весной вокруг курганов вспахивают землю, и все лето зеленеют они густыми душистыми травами: здесь и широколистый подорожник, и беленькие, с желтыми шапочками застенчивые ромашки, и цепкий курчавый спорыш, и роскошная, с горьковатым удушливым запахом полынь, и колючий недотрога-татарник с мощным зубчатым стеблем, в ярко-пурпуровой мохнатой шапке, и голубые незабудки, и неразлучные иван-да-марья. Весенними вечерами, когда от прохлады сыреет земля,— душу и сердце ласкают свежие и нежные степные запахи и тихо шепчут травы, облитые сиянием луны, которая, словно огненная бочка, выкатывается из-за молчаливых курганов и заливает степь малиновым паводком. И кто знает, кто может подслушать, кто может рассказать, о чем нашептывают зеленые травы молчаливым древним курганам? Может, они рассказывают о том, как располагались возле них на постой казаки, готовили острую саламату, а кобза то нежно звенела в тихих сумерках, то рокотала, как гром, то пела жалобным голосом, и под этот голос, под эту грустную песню склонял изрубленную, в шрамах, бритую, с буйным оселедцем голову старый казак и вспоминал верных товарищей, которые полегли где-то под Кафой или Трапезундом. А луна, как золотая пороховница, показавшись из-за курганов, осыпала травы голубой пылью, и чудилось казаку, что там, в степи, кто-то движется, ржут чьи-то кони, и слышались ему уже не звуки кобзы, а едва уловимый перезвон сабель. И уже не сидится старому, тянется рука к сабле, сердце зовет к бою… Может, степные травы шепчут о том, как лежал в бурьяне изрубленный татарин и воронье клевало ему очи, чтоб и с того света не смотрели они на священную землю степного рыцарства; а может, и о том, как бился с белыми красный комиссар, как упал на траву и в последний раз припал губами к родной земле, прощаясь с ней навеки…

Курганы… Сколько веков стоите вы в степи, немые свидетели великих битв? Кого прячете в своем черном прибежище: казака-запорожца или бойца-буденновца? Так скажите, когда настанет на земле такое время, что не будут блуждать матери по степи, разыскивая своих сыновей, не будут лить горьких слез по нехоженым тропам?.. Безмолвствуют курганы, и безбрежным морем расстилается до самого горизонта припорошенная весенней пылью степь, и вместе с ней убегает в неведомую даль извилистая дорога…