Григорий Тютюнник - Водоворот

Каждое утро Гнат объезжает село, чтобы посмотреть — все ли вышли на работу, не совершилось ли за ночь каких нарушений, например: кражи колхозного имущества, порубки деревьев, ночевки прохожих и проезжих без его разрешения и т. д. На этот раз, проезжая по селу, он еще издали заметил запряженную быками арбу, которая со скрипом двигалась ему навстречу. В арбе лежали Опанас Бовдюг, Гараська Сыч, Охрим Горобец, Сергий Золотаренко и Андрий Латочка. Возле арбы танцующей походкой шел Северин Джмелик — «двугубый»; когда-то ребята из чужого села рассекли ему губу пополам, губа срослась, но тоненький, как ниточка, шрам навсегда разделил ее надвое. На Джмелике рубаха нараспашку, белые пуговки посажены в два ряда, как клавиши гармошки, глаза голубые, как ясное небо, в них так и кипит удаль.

— Куда едете? — спрашивает Гнат, загораживая дорогу.

— В Крым за солью,— ухмыляется Джмелик.

— Говори толком.

— Разве не видишь, куда? Пахать,— говорит Бовдюг и сплевывает на дорогу.

— Почему так поздно? Знаете постановление — в весеннюю пору быть в поле до восхода солнца.

— Пахали за Песочковом, там кончили, теперь переезжаем на Радковщину.

— Смотрите…

— А то что? — играет глазами Северин.

— За лень можем из колхоза выбросить.

Северин зло усмехается, хлещет быков кнутом, и арба со скрипом движется дальше.

— Выбрасывай, брат, да только на мягкое, чтобы не ушиблись,— кричит вслед Гнату Латочка.

Но Гнат не расслышал последних слов и поскакал дальше. Он должен был проверить еще медпункт и школу. Сначала он заехал в медпункт. Старенький фельдшер в белом халате с рыжими пятнами на полах стоял на заднем крыльце и кормил кур. Увидев Гната, он высыпал на землю просо и крикнул кому-то в хату:

— Так на что же жалуетесь?

— Режет меня и печет в боку,— отозвался из хаты старческий голос.— Так мучаюсь, голубчик, что хоть ложись да помирай.

Гнат зашел в горницу и увидел на стуле старую бабку с желтым лицом. У ее ног стояла корзинка, в которой шевелилась связанная курица.

— Взятка? — строго насупил брови Гнат и показал ногой на корзинку.

— Какая взятка, голубчик? На базаре купила.

— Так рано управилась?

— Ранехонько встала, вот и управилась.

Гнат полез в корзинку, вытащил оттуда притихшую курицу и кусочек масла, завернутый в тряпку, люто сверкнул глазами на фельдшера:

— Это ты так трудящихся лечишь? Земскую больницу открыл? Ну, я с тобой поговорю… Живо отучу.

Гнат кладет курицу и масло в корзинку и выводит бабку из хаты.

Из медпункта Гнат заезжает в школу. Он застает учительницу в классе с кипой тетрадей под мышкой и, оглядев класс, спрашивает:

— Ну, как тут у вас? Перегибов нет?

— Нет, все хорошо.

— Этот ваш новый учитель не говорит, что Махно был революционер?

— Нет, такого он не говорит,— улыбается учительница.

— Смотри же…

— Я хотела вас спросить: как с ремонтом школы?

— Жду решения…

Объезд села никогда не проходит без приключений. Случилось происшествие и на этот раз. Проезжая мимо хаты Ганны Ляшенко, Гнат заметил, что у нее все еще топится печь. Это удивило его, так как шел уже двенадцатый час, в это время все должны быть на работе, а у нее дым из трубы валит. Привязав коня к воротам, Гнат вошел в хату. Ганна, румяная и белолицая, ловко орудовала деревянной лопатой, сажая в печь хлеб; на голые локти налипло тесто. Гнат набрал глиняной кружкой воды из ведра, с жадностью осушил ее и спросил:

— Ты почему не на работе?

— Видишь, хлеб пеку.

— А работа на поле пускай сама делается? — повысил голос Гнат.

— Не кричи. Ты не в лесу.

— Я председатель сельсовета и имею право требовать порядка.

В соседней комнате кто-то двинул стулом, и через порог переступил Влас Хомутенко.

— А ты чего здесь? — накинулся на него Гнат.

— Пришел написать письмо тетке Ганне и удивляюсь вашему поведению. Ворвались в хату, кричите. Вы не умеете говорить с людьми спокойно?

— А-а-а, студент? Вытурили из университета, так ты, знаешь-понимаешь, письмишки пописываешь? Сколько ж тебе за это платят?

— Мне платят не деньгами, а благодарностью. А вот вам, верно, только деньгами?

— Тебя не спросили, сопляк,— огрызнулся Гнат и снова обратился к Ганне: — Так пойдешь ты на работу или нет?

— Посажу хлеб, тогда пойду.

— Вот как! Значит, для тебя мое слово не авторитет?

Зеленоватые глаза Гната загорелись гневом, он заметался по хате, схватил с лавки ведро и стал заливать огонь в печи.

— Что вы делаете? — бросился к нему Влас.— Какое вы имеете право так нагло своевольничать в доме честной колхозницы?

— Отойди, студент!

Влас побледнел, голос его дрожал и срывался.

— Вы нарушаете законность и конституцию.

— Что? — закричал Гнат.— Вон! Я здесь закон. Я — конституция.— Он схватил Власа за пиджачок, толкнул его к стене и, хлопнув дверьми, выбежал во двор. Страшный, красный, дико сверкая глазами, Гнат вскочил на коня и помчался галопом по селу. «Я тебе покажу, сопляк,— злобно шептал он.— Я тебе составлю характеристику».

«Ик-ик, ик-ик»,— екала селезенка у жеребца, темные бока покрылись мылом, с губ хлопьями слетала пена. Проскочили мост, промчались мимо сельсовета. Черными лентами убегали назад плетни, хлевы, ворота; дрогнули, словно крылья у мотылька, чьи-то ставни, промелькнули тополя, вербы, акации. Вылетели в поле. Разматываясь, забелел впереди легкий свиток дороги. Гната трясло, сердце бешено колотилось, злость распирала грудь. «Мне указывать? Мне возражать? Не дождешься!» — бормотал он, все сильнее подхлестывая коня, хотя тот и так мчался вовсю.

Уже видны луга, вода в Ташани блестит, как зеркало, на берегу бродят чьи-то кони, по свежей траве стелется дым, на зеленом раздолье грязными пятнами — шатры.

«Что? Цыгане? На территории моего сельсовета? Кто позволил?» И вот скачет конь по лугу, топчет копытами траву, сок из нее так и брызжет.

В таборе переполох. Между шатрами уже бежит молоденькая цыганка, что-то кричит, ветер раздувает ее широкую цветастую юбку. На крик, как ошпаренные, выскакивают из шатров цыгане; быстро размахивают руками, и из их черных ртов летят тревожные крики. Горластая, пестрая толпа женщин, грязных, красивых, пропахших дымом, сверкающих глазами, серьгами и браслетами, с решительностью старых волчиц становится на стражу возле негаснущих таборных костров; голопузые, чумазые цыганята, как хорошенькие чертенята, выпущенные из пекла для потехи, вырываются вперед и бегут навстречу всаднику. Над их головами свищет плетка, и они разбегаются, как спугнутые воробьи.

Гнат осаживает жеребца и кричит:

— А ну, убирайтесь отсюда! Вон!

Рыжий сытый конь поводит боками, перебирает ногами, выгибает блестящую шею, кусает трензеля, на его животе, как черные пиявки, набухают жилы, глаза пышут злым огнем. От пота он блестит, как начищенная бронза.