Григорий Тютюнник - Водоворот

Тимко махнул рукой:

— Поехали…

Тырло — небольшой, поросший травой островок посреди Ташани. Здесь гнездятся дикие гуси и утки, садятся на отдых перелетные журавли, вьют гнезда луговые чайки. Весной, когда спадет вода, сюда пригоняют на водопой стадо, а зимой, когда желтый камыш заносит снегом, особенно вечерами, по острову петляют лисицы и бегут по синему льду в село за курочкой или уточкой.

До мостика добрались благополучно. Стали спускаться к Ташани. Дениса мотало в оглоблях как проклятого.

— Держите, а то напирает.

Вдруг его тряхнуло так, что он не смог удержать телегу, бросил оглобли и отскочил в сторону. Воз прогрохотал мимо него и покатился прямо в Ташань. Послышался громкий плеск воды и отчаянный крик:

— Ря-а-а-ту-уй-те-е!

Никто не отозвался. Только быстро затопали по дороге ноги. Тихонько пересвистываясь, хлопцы собрались под вербами у самой Беевой горы. Неуклюжий Денис приплелся позже всех и «порадовал» новостью: потерял картуз.

— Да где же ты его потерял, раззява?

— А разве я знаю? Бежал-бежал — пощупал, а его нет.

— Иди, хоть всю ночь на карачках ползай, а картуз чтобы нашел. Поднимет его кто-нибудь из трояновцев, сразу догадается, чья работа.

— Да где ж я его найду в такой темноте?

— Вот влипли, так влипли,— почесал затылок Тимко.— Будут спрашивать, говори — ничего не знаю. Понял?

— Если б так…

— Эх, и дурень же ты, хоть в ступе толчи.

Невеселые расходились хлопцы по домам. Тимко добрался до своей хаты, когда над Беевой горой уже светлело небо. Скользкой от росы тропинкой он спустился в овраг, зачерпнул берестяным корцом воды из родника, с жадностью напился, чувствуя, как вода течет за ворот и приятно холодит грудь. Потом по круче взобрался к хате, вошел в каморку и лег на нары. В каморке пахло мукой и сушеным липовым цветом. Тимко долго не мог заснуть. В голове сменялись картины прошедшего дня: широкое поле, покрытое бурьяном, выгоревшим на солнце, влажные, черные борозды, далеко, едва различимое марево над горизонтом. Долго перед его глазами стояла Орыся, такая, какою он видел ее в последний раз, с бледным, испуганным лицом; потом она куда-то исчезла, а на ее месте появилась Лукерка, маня черными глазами и грустно улыбаясь из-под пуховой шали. «А ну вас к монахам»,— прошептал он и натянул рядно на голову.

У старого Лукьяна Хомутенко семеро детей. Сварит жена ведерный чугун борща — за день будто ветром выдует. Влас — самый старший, двое других тоже работники: один трактористом, второй так — на разных работах, да еще дочь в колхозных яслях за детьми смотрит. А остальные — мелюзга. Тот — гусей пасет, этот — целое лето из речки не вылезает, глохнет от воды, как сапог. Кнутом бы огреть, да все некогда.

Надежда семьи — Влас. Как-никак самый старший. Ему бы и помогать родителям кормить хлебом насущным всю ораву. Однако на деле не так получается. Не лежит у Власа душа к сельскому хозяйству. Скажут ему: сено на арбы класть — он его так уложит, что тут же все развалится; пошлют быков погонять — борозду испортит, огрехов наделает. Кол в плетень забьет — и то непременно криво. А всему виной книжки. Если бы не эта напасть, может, вышел бы из хлопца добрый хозяин. А то как научился читать — с книжкой не расстается.

Сперва Лукьян радовался, глядя на него: «Разумный парень, гляди — профессором станет, а то и повыше…» Потом, как пошли один за другим дети и нужны стали рабочие руки, отец все чаще и чаще хмурился, видя сына за книжками, и однажды не выдержал:

— А ну, бросай к чертовой матери свою Библию да иди коровник чистить!

Влас поглядел на отца добрыми испуганными глазами:

— У меня же экзамены…

— А у меня руки отваливаются от работы, спину гну на вас, дармоедов!

Он вырвал книжку из рук Власа и швырнул в бурьян. Влас пошел в хлев, долго плакал там в углу, потом разыскал ее и спрятал под стрехой. Вечером сунул книжку за пазуху, побежал в колхоз к сторожам. В маленькой накуренной комнатке он читал им вслух о храбром капитане Гранте, о пиратах, о море, о страшных орлах, которые могут в когтях унести ребенка. Сторожа слушали его внимательно, просили, чтобы заходил почаще с книжками.

— Учись, сынок, учись. Теперь такое время — без науки никуда.

И как ни противился отец, как ни мешал учению, Влас все-таки поступил в Зиньковскую десятилетку и успешно ее закончил. Удивляясь такой настойчивости сына и в душе даже радуясь ей, Лукьян махнул на него рукой:

— Делай как знаешь. Живи своим умом.

И Влас решил поступить в Харьковский университет. Лукьян собрал ему двести рублей на дорогу, мать напекла хлеба и коржиков, брат-тракторист смастерил сундучок, покрыл его черным лаком, повесил на него здоровенный замок, приделал железную ручку — и вся семья пошла провожать Власа. На прощанье отец сказал:

— Денег посылать не буду. Другие учатся, и ты устраивайся. Почитай своих учителей и родителей не забывай.

Мать вытерла уголком платка глаза, поглядела сквозь слезы на своего первенца:

— Рушник взял?

— Взял. В сундучке.

— Береги там деньги. Да на улицах в оба гляди. Там, говорят, трамваи каждый день людей режут…

Сундучок положили на телегу, и Влас пошагал за ней. Смотрит мать вслед ему, плачет: высокий, тонкий, как камышинка, хватит ли у него сил выбиться в люди? Что принесет ему жизнь, даст ли ему счастье, или будет мотать по житейскому морю, как многих на этом белом свете? Щемит ее сердце, потому что стоят позади нее еще шестеро, и каждого жаль, и по каждом душа болит: как-то они будут жить, какие дороги раскинутся перед ними?

Ближайшая к Трояновке станция — Ахтырка. Дорога идет через Грунь, Рыбальские леса, мимо села Журавного, чьи хаты виднеются в глубокой долине; дальше пески, сосновый бор, Ворскла, монастырь на горе, в котором теперь разместилась детская трудовая колония, а еще дальше — Ахтырка. Власа вез дальний родственник, дед Терешко. На нем армячишко, брыль и огромные рыжие сапоги. Как только поднялись на Бееву гору, он остановил подводу, чтобы проверить, не забыл ли чего. На телеге лежали сундучок и дедова торба с харчами. Он пощупал то и другое рукой.

— Теперь можно трогаться. Если все будет благополучно, к вечеру доедем,— и показал кнутовищем на солнце.

Влас сидел задумавшись, и дед, решив развлечь парня, стал рассказывать, как его провожали на действительную службу.

— Напились, сломали саблю урядника и фуражку его к чертовой матери забросили. А нам что? Мы — новобранцы. Привезли нас в Полтаву, а там народу, как в покров на ярмарке — яблоку негде упасть. Слух прошел, что сам губернатор приедет напутственное слово сказать да еще и подарки раздавать будет. Ну, каждый, известно, хочет подарок из светлейшей руки получить, вот и напирает. Смотрим, выходит губернатор из экипажа, мундир в крестах, усы закручены, снял фуражку, а голова лысая. Ученые люди всегда лысые. Вот ты выучишься, и у тебя лысина будет, потому, значит, много головой работать придется. Да-а-а. Вышел, значит, сбросил фуражку да как закричит: «За веру, царя и отечество — ура-а-а!» Мы тоже: «Ура-а-а!» Слышу — один голос всех перекрывает, и говорю соседу: «Недаром же губернатором служит, чуешь, какой голос? Всех перекричал». А сосед: «Дурной ты, Терешко. Разве ж это губернатор? Это паровоз кричит». Потом губернатор еще что-то говорил, но я ничего не разобрал, далеко от него стоял. Когда он кончил — вышла вперед барыня молодая, в браслетах, в шубе и стала нам крестики раздавать. Тут началось такое, что я и рад бы убежать, да некуда: задние прут на передних, все смешалось, губернаторшу повалили, прискакала конная полиция и давай нас нагайками по спинам чистить. Вот уж добрых крестиков нараздавали. У меня с неделю спина чесалась.