Григорий Тютюнник - Водоворот

— Вот так казак! — засмеялась она, рассматривая сбрую на лошади Тимка.

Тот двинул босыми ногами, засунутыми в веревочные стремена, и проехал, ничего не ответив; девушка проводила его взглядом, постояла минуту и пошла на молочную ферму, равномерно покачивая ведрами.

Тимко вошел в кузницу. Кузнец Василий Кир, чернявый, лет сорока, только что выхватил из огня кусок железа и ударил по нему молотком с такой силой, что на закопченные стены брызнул, как золотой дождь, сноп искр. Тимко развязал лемехи и присел на ящик. Когда глаза его привыкли к темноте, он заметил, что в углу кто-то сидит, примостившись на куче железа. Тимко узнал его и отвернулся так, что чуть не свернул себе шею,— это был его соперник Сергий Золотаренко. Теперь их дорожки сошлись у Орысиных ворот, и парни не здоровались и не разговаривали друг с другом. Но сегодня Тимко был особенно не в духе, и ему захотелось задеть Сергия, сорвать на нем зло.

— У вас тут и помощничек есть, верно, дядя Кир? Только что ж он сидит пень пнем? Взял бы молот да ударил раз-другой, все вам легче. Правда, как ему молот поднять, силы-то у него, что у воробья?

Сергий зашевелился в темноте, бросил цигарку в угол, но промолчал.

— Дядя Кир! Чего же это он не встает? Может, штаны к железу приклеились? Так я возьму раскаленный прут и отклею.

— Известно дело, барышник,— отозвался наконец Сергий.— Привык на краденых конях тавро выжигать и к людям с тем же пристаешь.

— Эй, вы, петухи, замолчите, а то я вас обоих утихомирю,— цыкнул из-за наковальни Кир.

Воцарилась гнетущая тишина, предвещавшая еще большую ссору. Тимко сидел сгорбившись, подыскивая обидные слова.

— Пойдем, я тебе по шее дам.

— Ты своей силой не хвастай. Был один такой, да без печенок остался.

— А ну вон из кузницы! — заорал на парней кузнец.

— Нет, вы, дядя Кир, послушайте, что он говорит,— не унимался Тимко.— Такой щенок, а как бахвалится. Ну-ка давай со мной один на один. Засучивай рукава! Подходи ближе!

Тимко встал, расправил плечи, крепко уперся ногами в землю. Сергий, застегнув пиджак, пошел к двери.

— Что, струсил?

— Нет, пойду на луг хорошего кнута сломать,— отшутился Сергий и вышел из кузницы.

Тут же в дверях показалась Лукерка.

— Добрый вечер, кузнечики,— нараспев произнесла она, остановившись у притолоки.— Не поможет ли мне кто сепаратор покрутить? Молока навезли пропасть, а крутить некому.

— А что нам за это будет? — стал торговаться Кир.

— Уж куплю четвертинку.

— И все?

— А чего еще?

— Так уж и не догадываешься?

— Эх ты, старый, а тоже, к молодым… Пойдем, Тимоша, а то с этим дядькой договоришься…

— Ты бы и Сергия взяла в придачу…

— Ничего, Тимко и за него справится,— захохотала уже за дверью Лукерка.

Тимко обнял девушку, зашептал на ухо:

— Мне четвертинки не надо, другого хочу.

Девушка вырвалась из его объятий, оттолкнула от себя:

— Ну, ты не очень, такого уговора не было.

Собираясь снова обнять ее, Тимко поглядел по сторонам: нет ли кого поблизости.

Около кузницы черным привидением стоял Сергий.

«Сейчас же побежит, все раззвонит Орысе. Ну и что ж! Тот не парень, кто только одну девушку имеет…» — подумал Тимко, идя с Лукеркой.

В комнате, куда они вошли, пахло молоком, на окнах висели марлевые занавески; горела лампа, отбрасывая свет на блестящий сепаратор.

— Ты крути, а я буду наливать,— распорядилась Лукерка.

Оставшись с Тимком наедине, девушка сразу стала другой, молчаливой и настороженной, почти не поднимала головы, ни разу не взглянула на хлопца. Тимко внимательно следил за ней, порой замечал в ее глазах какой-то странный блеск, но она тут же опускала ресницы. Эти блестящие глаза волновали Тимка все больше…

Когда работа была закончена, Лукерка молча повела Тимка в каморку, где оставалась ночевать, если было много работы; завесив окна и поставив на стол лампу, она вышла в сепараторную. Тимко сел на стул, он весь пылал как в огне. «Сама заманила, ну и дивчина!» — стучало в его разгоряченном мозгу. Лукерка принесла кусок хлеба и кружку со сливками.

— Должно быть, утомился — перекуси. Смотри, как тебя в пот бросило!

Она смело подошла к нему и концом фартука, пахнувшим молоком и ее телом, вытерла с его лба обильный пот. Потом села на кровать, сняла жакетку и повесила на гвоздь.

— Что-то и мне жарко стало,— шепотом сказала она и растерянно улыбнулась.

Тимко, отодвинув кружку со сливками, дунул на лампу.

— Лукеронька, ягодка моя…

Запах ее сильного тела дурманил его. Она не противилась его ласкам и в то же время просила тихим шепотом:

— Не нужно, Тимоша, хороший мой, послушай, что я тебе скажу, слушай же…

Но хлопец не хотел слушать. Тогда Лукерка с силой оттолкнула его, и он, стукнувшись головой о стену, притих.

Девушка подошла к нему, чуть не плача, стала ощупывать его голову:

— Сильно ударился? Ну прости. Прости.

— Нецелованной прикидываешься? — Тимко тихо, злорадно рассмеялся.— А небось девичью честь еще в пастушках загубила.

Лукерка накинула на плечи платок и какое-то время стояла, вздрагивая всем телом, будто от резкого холода, потом рывком открыла дверь:

— Иди спать, Тимоша.

И, не сказав больше ни слова, вышла во двор под звездное небо. Тимко, подождав немного, тоже вышел и, подойдя к ней, взял за руку. Лукерка не отнимала руки, но отвернула лицо и закрыла платком глаза.

— Лукеронька…

Она молчала. Тогда он тихо сжал в ладони ее грубые, негнущиеся пальцы и, спотыкаясь, пошел к лошади, привязанной возле кузницы. «Как нехорошо все вышло»,— думал он, с трудом разматывая уздечку непослушными руками. «Стой, черт»,— ворчал он вполголоса, потом, схватившись за гриву, оттолкнулся сильными ногами от земли, прыгнул на теплую конскую спину и оглянулся. Под тополем по-прежнему стояла Лукерка, повернувшись к лугу, откуда веяло прохладой, потом не то всхлипнула, не то вздохнула и тихо побрела к сепараторной. Тимко немного подождал, надеясь, что, может, она еще выйдет, но она не выходила. Тогда он дернул поводья и медленно поехал к конюшне. Сдав лошадь конюху, он вышел за ворота артели и долго стоял у плетня, раздумывая, что ему теперь делать, куда деваться.

Он подумал было пойти домой и хорошенько выспаться, но чем дольше он стоял, любуясь чудесной весенней ночью, которая мигала ему звездами и веяла свежестью лугов и долин, тем сильнее шумела в нем молодая кровь и куда-то пропадало неприятное чувство, появившееся после встречи с Лукеркой. Ему было не по себе, и Тимко знал, что если он ляжет спать, то это тяжелое чувство будет мучить его очень долго, поэтому он хотел сейчас же заглушить его, хотя и не знал чем. Он чутко прислушивался: не раздадутся ли где знакомые голоса, не послышится ли откуда-нибудь песня — хотя бы из Залужья. Он пошел бы сейчас куда угодно, только бы развеять тоску. Но всюду было тихо. С Ташани поднимался тонкий пар, окутывая придорожные вербы, похожие издали на огромные копны сена. Где-то за речкой ухала выпь. В осоках время от времени покрякивала дикая утка; в камышах надоедливо кричали дергачи. И вдруг кто-то аукнул, да так, что по воде пошли круги, отозвалось в камышах, прокатилось левадами, лугами и буераками и заглохло в глубоких оврагах.