Григорий Тютюнник - Водоворот

Через несколько минут коренастый здоровяк Гаврило уже ковылял к подводе, удивленно пожимая плечами.

— Что это батько надумал? — спросил он у сердитого, невыспавшегося Тимка.

— А черт его знает! Разве у него допытаешься?

Вышел Онька, молчаливый и озабоченный, взял быков за налыгач, потащил со двора.

Быстро проехали сонное село. Онька без конца погонял быков, маленький, сухонький, метался возле них, как мешок с сеном, привязанный к ярму. Когда стали подниматься на Бееву гору и быки пошли медленнее, он забеспокоился:

— Подсобляйте, чего плететесь как сонные?

— А чего подсоблять? Пустую арбу тянуть?

— Хотя бы и так. Бычки вон как притомились.

— Так вы нас запрягите,— посоветовал Тимко.

— Да что с тобой, дураком, разговаривать.

Поднялись на гору. От быков потянуло свежим кизяком. Ярмо скрипело и позвякивало занозами. Онька, ухватившись за налыгач, все покрикивал на быков и стегал их кнутом. В хутор Ковбики приехали еще затемно. На самом краю хутора Онька зашел в чей-то двор, всполошил собак, и они бешено рвались с цепей, готовые разорвать Оньку вместе с кожухом. Скрипнули двери. В темноте кто-то показался, тихонько старался успокоить собак. Онька о чем-то пошептался с незнакомцем и быстро вернулся.

— Следуй за мной,— распорядился он.

Гаврило послушно потянул за ним быков.

В поле стояла тишина. Из лощины плыл густой ночной туман; арба цеплялась за кусты, и Тимка обдавало прохладной свежей росой, он даже чувствовал ее на губах. Было так темно, что Тимко не видел ни дороги, ни арбы. Когда веткой сорвало с него фуражку, он долго ползал по земле на четвереньках и, только чиркнув спичкой, увидел, что картуз лежит у самых его ног.

— Что ты там светишь? Чтоб тебе в глазах светило и не переставало! — выругался Онька.

Тимко погасил спичку, и густая тьма еще плотнее окутала его. Они проехали каким-то яром, поднялись на холм и остановились перед черной кучей — это были бревна, уложенные штабелями.

— Грузите!

Целый час надрывались, нагружая на подводу тяжелые бревна. Когда закончили, Онька перекрестился и прошептал таинственно:

— Стояки будут для хлева. Ну, погоняйте.

Старик сел на подводу лишь тогда, когда проехали бо́льшую часть дороги. Набив табаком трубку, он вдруг заговорил ласково и растроганно:

— Вот так, детки, нужно на свете жить. Попался добрый человек — и будет у нас хлевик. Не гони быков, Тимко, бедная скотина совсем обессилела.— Онька провел ладонью по мокрой шершавой коре.— Дуб. Век стоять будет.

В широкой лощине их подстерегало солнце, его лучи ярко вспыхнули на занозах, шерсть на быках задымилась. Копыта отпечатывали на влажной земле четкие следы. От бычьих морд веяло теплом. Онька, блаженно кряхтя, расстегнул кожух и показал трубкой на синеющие бугры:

— Уже и Трояновка недалеко.

Но этому никто не обрадовался: знали, что бревна краденые и еще неизвестно, чем кончится это путешествие. Гаврило лениво хромал, опираясь на ясеневую палку, и подергивал вислые усы, похожие на обожженную солнцем кукурузную метелку.

Тимко ежился от утренней прохлады и, чтобы согреться, сшибал кнутом стебельки прошлогодней травы. Лощина постепенно сужалась, и наконец они въехали в глубокий овраг с высокими крутыми склонами. Тут было холодно и сыро. Из глиняных нор целыми стаями вылетали зимородки, шныряли под бычьими животами и исчезали в прозрачном утреннем воздухе. Вдруг послышалось конское ржание. Онька так и замер с трубкой в зубах, потом дал знак остановиться. Все отчетливее слышался топот копыт, вот уже совсем близко звякнула уздечка, и из-за поворота оврага показался всадник, широкоплечий, с хмурым грубоватым лицом и черной как смоль бородой.

— Что за лес везете? — спросил он, остановив коня.— В колхоз, что ли?

— Нет, добрый человек, мы себе на хлевик,— сболтнул на радостях Онька.

— Та-а-ак.— Всадник смерил взглядом бревна, наклонился, постучал по ним кнутовищем.— А ну, поворачивай назад!

Онька зло поднял вверх бородку:

— А ты кто такой, чтобы командовать?

Всадник, не отвечая, слез с коня, сильной рукой легко отстранил Тимка от быков и повернул подводу назад. Это было так неожиданно, что все растерялись и не могли вымолвить ни слова; лишь тогда, когда человек снова сел на коня и поехал вперед, Онька проворно кинулся за ним.

— Начальник какой выискался,— закричал он, забегая быкам наперерез и силясь повернуть их.— У меня сын при двух кубиках, командиром в Красной Армии служит, так имею я право или нет?

Гаврило дергал отца за рукав, чтобы замолчал, но тот не обращал на него внимания, люто сверкал глазами и лез в драку; шапка, перевернутая задом наперед, еле держалась на затылке, как у пойманного на базаре барышника.

Здоровяк не обращал ни малейшего внимания на крики и угрозы старика, ехал опустив голову, словно дремал, его широкая спина, обтянутая потрескавшейся кожанкой, покачивалась в седле.

Хутор Ковбики проехали в мрачном молчании. Только Тимко весело подмигивал хуторским девчатам, которые с любопытством выглядывали из-за плетней. Когда ехали через выгон, какой-то дед в старом армячишке, пасший коз, увидев молчаливую процессию, подтянул штаны и с сожалением покачал головой:

— Сумел, значит, украсть, да не сумел спрятать.

— А ты чего раззявился, козел вонючий,— подбежал к нему Онька.— Хочешь, чтоб я тебе по загривку треснул?

Гаврило и Тимко еле оттащили его от деда.

Лесничий заставил сбросить бревна на то самое место, где они лежали, составил акт и, не сказав больше ни слова, быстро ускакал.

Онька всю обратную дорогу плевался, с ожесточением размахивал кнутом, потом, чтобы облегчить душу, стал обвинять во всем сыновей:

— Из-за вас, балбесов, в беду попали. Говорил — поезжайте степью, так вам в долину захотелось. Попели мои стояки!

Когда вернулись домой, старик совсем спятил: побежал в клуню, выбросил оттуда две лопаты:

— Копайте мне яму, проклятые лодыри!

Тимко смерил взглядом сухонькую фигуру старика, начертил лопатой на земле прямоугольник примерно в его рост.

— Что ты тут размечаешь? Что размечаешь, чтоб у тебя руки скрючило? Для стояков яму!

— А я думал, для вас…

Онька, махнув рукой, побежал со двора. Тимко отвел в колхоз быков и, позавтракав, пошел с Гаврилой копать ямки.

— Давай выроем ему еще одну — под нужник. Посидит старый с ремнем в зубах, сразу присмиреет,— усмехнулся Тимко, но Гавриле было не до шуток.

— Из-за его дурацких выдумок на работу не пошел и дома ничего не сделаю.

Во двор вышла мать с торбой семечек в руках, шлепая старыми галошами.

— Огород не сажен, корова не накормлена, а он хлев строит. Сдурел, совсем сдурел под старость…

Онька тем временем бежал в сельсовет, сгорая от нетерпения скорее пожаловаться властям, как неправильно с ним сегодня обошлись. Но в сельсовете его ждало разочарование — на дверях висела табличка с надписью: «Приема нет. Уехал по служебным делам».