Григорий Тютюнник - Водоворот

Раздосадованный Онька понюхал табличку и выскочил во двор. Кузьма, по своему обыкновению дремавший возле конюшни, на вопрос, где председатель сельсовета, почесав переносицу, ответил, что, «видно, поехал на совещание». Онька потоптался около Кузьмы, попыхтел трубкой и вдруг, круто повернувшись, подался полтавским шляхом прямо в Зиньков — жаловаться в райисполком. На Беевой горе его догнал Прокоп Тетеря, ехавший на дрожках в район, и милостиво, хотя и не совсем приветливо, разрешил старику сесть рядом. О чем они говорили дорогой — неизвестно; но только как доехали до липы, что одиноко росла в степи как раз на половине пути от Трояновки до базара, старик соскочил с дрожек и побежал назад в Трояновку. Он так мчался, что, когда влетел в село, козы на выгоне с перепугу повырывали колья и разбежались во все стороны — двух, рассказывают, потом поймали аж в Сумской области. Вбежав во двор, старик сорвал с плетня веревку и, размахивая ею, как киргиз арканом, побежал к сыновьям, которые спокойно беседовали, опершись на лопаты. Подкрался, как зверь, и, ни слова не говоря, стеганул Тимка по боку — тот только охнул и упал на кучу свежей земли. Но тут же вскочил и, схватив обеими руками лопату, запустил ею в старика; лопата пролетела на два сантиметра выше головы Оньки.

— Ка-а-ра-у-ул, убивают! — закричал не своим голосом Онька и даже присел от страха. С огорода прибежала Ульяна и увидела, что старик сидит на земле, а Гаврило лупцует Тимка. Тогда Ульяна схватила старшего сына за руку: «Гаврюша, что ж ты делаешь, Гаврюша!» Но Гаврило, не слушая ее, потащил Тимка в клуню и запер там. Видя, что опасность миновала, Онька поднялся и ни с того ни с сего накинулся с кулаками на жену; он избил бы ее, если бы не Гаврило, которому сегодня только и было дела, что разнимать дерущихся.

— Это ты научила его, ведьма голохвостая, людей убивать! — вопил на весь двор Онька.

— Господи, да что ж тут у вас случилось? — побледнела Ульяна, прижимая руки к груди.

— А-а-а, не знаешь? Все дурочкой прикидываешься? Оглохла. Не чуешь, о чем люди говорят?

— Господи помилуй, да что же?

— А то, что твой сопляк чуть голову мне лопатой не отрубил. Если бы не Гаврило, завтра хоронили бы… Только что встретил Прокопа Тетерю, так он рассказал, что уговаривал Тимка оставить в покое Орысю, а он на него с занозой набросился. Ну подожди ж! — затопал ногами Онька, грозя кулаками в сторону клуни, где сидел запертый Тимко.— Я тебе этого не прощу. Я тебе, бандит проклятый, покажу кой-куда дорожку!

Ульяна, плача, пошла в хату. Онька куда-то побежал со двора. Гаврило, отдуваясь, озирался вокруг — не видел ли кто из соседей их драки. Потом сел на бревно, вытер рукавом пот. Рядом куры разгребали навоз, довольные веселым представлением, и, словно базарные торговки, дружно обсуждали его.

Братья молчали. Тимко сопел за стенкой клуни, Гаврило сидел, задумавшись, во дворе.

— Не будет из тебя хорошего человека, Тимко. Сгинешь в тюрьме из-за своего дурацкого характера,— наконец сказал Гаврило.

Тимко молчал.

Павло Гречаный, попыхивая огромной цигаркой, подошел к Гавриле и сел рядом с ним. Расстегнутая рубаха вылезла из штанов, на мускулистой шее блестели капельки пота: видно, только что выпустил из рук лопату. Он не поздоровался, не сказал, зачем пришел, а просто сел и, дымя цигаркой, молчал. Так прошло с полчаса. Потом сплюнул окурок и сказал:

— Когда я был на Дону, то, сильно рассердившись, одному казаку двери вилами пробил. Ей-богу, как саданул, так и загнал под самый держак. Так-то.

Гаврило взял лопату и побрел к своей хате. Павло продолжал сидеть неподвижно. Ульяна вышла из хаты вылить помои, сказала, проходя мимо:

— Шел бы ты, Павло, домой, а то еще хату спалишь.

— Не спалю,— лениво отозвался Павло, не двигаясь с места.

Как только Ульяна скрылась в сенях, из клуни вышел Тимко:

— Дядько, дайте закурить.

Павло молча вынул кисет и подал его Тимку.

— Ты, хлопец, старому потачки не давай. Так-то.

Тимко молча кивнул головой и долго шевелил в задумчивости густыми бровями, потом перепрыгнул через плетень и огородами зашагал к Ташани.

Вербы бросали на леваду широкие тени, воробьи пили воду из ручья, оставляя в густой грязи крестики от своих лапок. Тимко кинул в них палкой, и они с шумом взлетели, густо облепив осокорь.

Петляя в зарослях ивняка, Тимко вышел на другой конец села. Марко был дома. Он сидел за столом и хлебал борщ. Рыжие волосы его отливали медью.

— Пойдем со мной. Дело есть,— хмуро сказал Тимко, садясь на лавку.

Марко, казалось, не слышал — достал из миски стручок перца и стал разминать его ложкой.

— Говорят, перец кровь разгоняет, а я его с детства ем. Может, потому и рыжий?

Тимко вырвал у него из рук ложку, швырнул под стол.

— Слышал, что я тебе сказал?

— Смотрите вы на него,— надулся Марко.— Сдурел ты, что ли? — и, вытерев губы, полез под стол за ложкой.

— Пойдешь ты или нет?

Марко замигал глазами и некоторое время смотрел на Тимка; заметив в его глазах тревогу, он понял, что случилось что-то важное, и каким-то несмелым, страдальческим голосом сказал:

— Ну иду, чего расшумелся? — Смахнул со стола крошки, вышел во двор.— Тебя, Тимко, когда ты родился, видно, кипятком ошпарили. Вот и кипишь всю жизнь. Дурная голова что ни придумает, а ногам работа. Ну, куда ты меня ведешь?

Тимко не ответил. Они прошли через Марков огород, спустились к Ташани. На них дохнуло запахом тины. Тихо шелестел камыш. На мостках женщины стирали белье, выставив, словно напоказ, голые икры, дружно стучали вальками. Тимко, жадно докуривая цигарку, свернул на тропинку, которая вела к хате Прокопа Тетери. У Марка от страха отнялись ноги.

— Э, ты что задумал?

Тимко молчал. Они осторожно отворили хворостяную калитку и вошли во двор. Огненный петух недовольно затряс серьгами и, высоко подняв голову, дал в свой куриный гарем тревожный сигнал. Куры перестали копаться в навозе и тоже подняли головы, провожая незнакомых людей удивленными глазами.

Вошли в сени. Тимко никак не мог нащупать щеколду. Марко переступал с ноги на ногу, как лисица, попавшая в капкан. Наконец Тимко открыл двери и громко сказал:

— Здравствуйте…

— С пятницей, будьте здоровы,— поддержал Марко, пряча за спину картуз.

Тимко уселся на лавку, а Марко прислонился к дверям.

За столом обедали. Прокоп Тетеря, красный, потный, не успел донести ложку до рта и смотрел на парней такими глазами, словно это было сатанинское наваждение. Одарка как резала ножом хлеб, прижав его к груди, так и застыла. Орыся, бледная, испуганная, увидев Тимка, порывисто встала из-за стола, раскрыла рот, будто хотела что-то сказать или крикнуть, но молча опустилась на лавку. Прокоп донес наконец ложку до рта, проглотил борщ и зло посмотрел на Тимка: