Григорий Тютюнник - Водоворот

В большой горнице тоже собирались спать. Дорош уже лежал на раскладушке, свернувшись калачиком и укрывшись грубым домотканым рядном. Оксен долго сопел, разуваясь, потом отнес сапоги в соседнюю комнату, поставил их на печь, чтобы просохли, и там же развесил портянки.

— Ты корову вечером поила? — тихонько спросил он у жены.

— Поила.

— Ну, как она там?

— Раньше чем через неделю не отелится.

Оксен больше не спрашивал, погасил лампу и, вернувшись в горницу, лег на дубовую кровать. Лунный свет бросал на печь причудливые узоры, тень от оконной рамы черным крестом лежала на полу. На улице застоялась сонная весенняя тишина. Только капли падали с железной крыши в дубовую бочку, стучали однообразно, надоедливо, без конца: кап-кап-кап… Под эту тихую музыку Оксен задремал. Потом сон сразу улетел, он открыл глаза и тяжело, шумно вздохнул. Дорош тоже заворочался на раскладушке, кашлянул, как человек, который наглотался пыли и от этого у него дерет в горле.

— Что, не спится? — тихо спросил Оксен, скрипнув кроватью.

— Что-то сон не берет…

— На новом месте всегда так. Недавно я ездил в село Перепятки к своей родне. Дело было зимой. Конечно, дорогой промерз и после ужина полез спать на печь. Чего уж лучше? Тепло, уютно… А вот не засну, хоть убей. Так до полуночи провалялся, а уж потом как захрапел, так еле разбудили… Ну, как там на финской было? Жарко? Вернулись некоторые наши ребята, так рассказывают, что трудно приходилось. Но, говорят, и финнам давали перцу…

— На войне хорошего мало,— неохотно ответил Дорош.

— Где же вас контузило? — спросил Оксен.

— На снегу, под сосной,— ответил Дорош, и в его голосе была затаенная насмешка.

— Ага… И что — совсем потерял сознание или так… немного?

— Совсем…

Оксен помолчал, но через минуту спросил снова:

— А скажи, если не секрет, почему ты решил работать в колхозе, а не где-нибудь в городе, в теплой конторе? Ведь тут работа тяжелая. Не по твоему здоровью.

— Доктора прописали мне парное молоко,— насмешливо ответил Дорош.

— А мне кажется, лучше бы тебе в городе работу подыскать, почище. Ведь у нас что? Около свиней, коров, овец…

— Ну и что? — Дорош вскочил и отбросил рядно. Его белые ноги нетерпеливо нащупывали пол.— Ты чему меня учишь? Чтобы кто-то навоз нюхал, а я свежее молочко пил? Нет, брат, так не выйдет! Надо вынуть ручки из карманов да нажить на них мозоли, если хотим коммунизм построить… А вы тут что развели? Один боится колхозным лодырям на горло наступить, другой — с цыганами воюет, огонь в печах заливает… Тоже мне вояки…

— А ты не очень-то круто загибай,— сказал Оксен, и в голосе его зазвучала обида.— Что Гнат баламут — это правда. А ко мне ты не придирайся. Я сам мужик и мужика черномозольного никому не дам в обиду. Я ему всю душу отдаю, и ты меня не переучивай.

— А ему твоя душа не нужна. Ты ему дай хлеба вволю да научи работать честно.

— Ну, ты не очень-то распинайся! Еще посмотрим, какой из тебя толк будет,— обиженно засопел Оксен.— На дряхлых стариках далеко не уедешь, а молодежь на шахты берут, на заводы. А кто десятилетку кончил, нос от земли воротит, учиться едет. Дам тебе на ферму стариков — вот и работай с ними.

Оксен долго ворочался на постели, потом накинул пиджак, надел сапоги и вышел во двор. С железной крыши хлева, поблескивая, стекал на землю лунный паводок, подмывал стволы старых верб на огороде, переливался через плетни, росистыми рукавами катился дальше к Ташани и стелился по тихой воде искристыми всполохами. Небо, высокое и чистое, сеяло звезды сквозь невидимое решето, и они, чертя огненные стрелы, падали вниз. Свежевыкованный месяц остывал в холодном безмолвии, образуя вокруг себя радужную корону. Земля одевалась туманной пеленой и тепло дышала в коротком сне. Свежий ветер пахнул опарой и пресным духом вербных корневищ.

Оксен долго стоял во дворе, жадно курил, смотрел на месяц, потом затоптал цигарку и пошел в хлев. Корова повернула голову, глянула на хозяина сонным глазом и шумно вздохнула. Оксен подложил ей сена и закрыл дверь. Он вспомнил слова Дороша, что «нужно вынуть ручки из карманов», и усмехнулся. «Я-то выну, а вот, посмотрим, что из тебя будет. На крутых поворотах люди носы разбивают» Так утешал себя Оксен, но на душе у него было тяжело. Дверь в хате открылась, и появилась Олена, босая, с распущенными волосами, словно ташанская русалка.

— Я все слышала,— зашептала она, прикоснувшись горячим лицом к его колючей щеке.— Не ссорься с ним, уступи. Он человек хворый.

— Иди спать. Не твоего ума дело…

Голос у мужа был сердитый. Олена не стала перечить и, как тень, бесшумно скрылась за дверью.

Весной в селе поднимаются рано. Еще тьма окутывает хаты, еще не шелохнется предрассветный воздух, еще звезды мерцают в небе и братья-кузнецы спешат доковать молотами рога месяца,— а в хатах, то здесь, то там, загораются каганцы, развешивая по плетням золотую бахрому. Кто-то стукнул ведром о сруб колодца, заскрипел журавлем, и полилась с тихим бульканьем вода в корыто; припала к ней горячими губами корова, пьет не напьется. Ласково заговорил с ней хозяин, голос со сна хриплый. Вот он протопал сапогами от хлева к хате. Заскрипела телега — повезли молоко на сепараторный пункт; возчик рассыпал в теплый мрак искры из цигарки, которые погасли, не успев долететь до земли. Прошли двое мужчин, громко разговаривая, и звук их шагов постепенно растаял в предрассветной тишине. Где-то за Ташанью, на Залужье, раздалось знакомое и всегда волнующее первое «ку-ка-ре-ку», и в Трояновке, сначала в одном дворе, потом в другом, в третьем, и, наконец, по всему селу откликнулись горластые петухи.

Павло Гречаный, стороживший лавку, как никто другой наслаждался петушиными ораториями. Он клялся, что запевалой бывает залужский петух. Услыхав это, Охрим две недели не здоровался с Павлом, потому что всему селу уже давно известно, что запевает не какой-то там залужский, а именно его, Охрима, петух,— тот самый, которого он выменял у цыган на пять охапок сена. Говорил тогда цыган: «Птица романская, не басурманская, распевает, будто на золотой дуде играет. Сам кур трясет, сам яйца несет. Бери, хозяин добрый, жалеть не будешь…»

Может, и правда, Охримов петух разбудил село. Как бы то ни было, а оно проснулось и загомонило.

В семье Гамалеев первой поднялась Олена. Зажгла каганец, поставила его на шесток и принялась выгребать из печи хворост, подсохший за ночь. Она старалась не шуметь, но из горницы уже слышалось хриплое покашливание Оксена и веселый после сна голос Дороша. Когда Олена подала завтрак и спросила его, как спалось, Дорош, улыбаясь, сказал, что спалось хорошо и что он даже видел сон — будто гуляет по трояновскому лугу. Тут Дорош снова улыбнулся и заметил, что это очень интересно, когда снится то, чего никогда не видел. Олена сказала, что сон хороший, что он предвещает счастливую жизнь на новом месте. Дорош согласился, что он действительно начинает новую жизнь, а будет ли она счастливой, покажет будущее, в сны же он не верит.