Григорий Тютюнник - Водоворот

— Это только вы, сороки, как соберетесь, так сразу же не про дела, а про сны болтаете,— заметил Оксен, и в его словах была снисходительность любящего мужа к слабостям и предрассудкам жены. Дорош сказал, что женщины не были бы женщинами, если бы у них не было своих, чисто женских слабостей. Олена с благодарностью взглянула на него, потом на Оксена и в душе порадовалась, что они уже помирились; она подумала, что мужчины в этом отношении лучше женщин — они если ссорятся, то за дело, и не будут дуться друг на друга, как женщины, целыми месяцами. «Слава тебе, господи, все хорошо».— Она улыбнулась и пошла в горницу. Потом вспомнила, как в прошлом году целых два месяца десятой дорогой обходила Ганну Тетеривну из-за того, что та будто бы хвасталась среди женщин огородной бригады: мол, если захочет, то напустит свои чары даже на самого Оксена и сделает так, что он сам придет к ней, когда мужа не будет дома. Понятно, Олена не могла остаться равнодушной, целую неделю ходила мрачная и все решала, как бы отомстить Ганне. После долгих раздумий Олена решила следить за Оксеном, чтобы знать, куда он ходит, что делает, с кем встречается, но как только представляла себе, как она, Олена, ночью крадется за своим мужем и прячет лицо от встречных людей — жгучий стыд охватывал ее. «Если я ему больше не мила и он честный человек (в этом она ничуть не сомневалась, так как Оксен ни разу в жизни не оскорбил и не обманул ее), то он сам скажет мне, и мы тогда вместе решим, как быть. А бегать за ним, выслеживать — не буду». И действительно, она ни разу так и не проследила, куда он ходит и что делает, она просто молчала, мрачнела и возмущалась тем, что муж ни разу не спросил ее, почему она молчит, что ее мучает, что у нее на душе. Потом он, верно заметив, что с ней творится недоброе, стал настойчиво расспрашивать, что с ней, отчего она такая: уж не больна ли, а может, кто обидел? Тогда Олену еще больше разобрало, ей казалось, что он только мучает ее, не любит и никогда не любил, иначе не молчал бы так долго, а давно спросил бы, почему она грустит. Теперь ей казалось, что Оксен заботится о ней не от души, а для видимости: хочет показать, какой он добрый, а сам старается утаить свой грех: у самого, конечно, есть любовница. Все же как-то раз, когда Оксен был особенно настойчив, она, измученная и уставшая, не выдержала, расплакалась и рассказала все, что думала. Оксен ничего не сказал, но на другой день так высмеял Ганну при всех, что та от стыда не знала, куда деваться. Стояла, опустив голову, и пяткой вертела ямку в земле. После этого Олена стала с мужем еще мягче, еще уступчивей, старалась угодить ему во всем.

Вспоминая все это, Олена хозяйничала в хате и частенько поглядывала, не проснулись ли дети. Но они все еще спали, а Оксен с гостем уже собирались уходить.

Когда вышли во двор, Оксен, застегивая на ходу пиджак, сказал, что хочет созвать сегодня правление и обсудить вопрос о ходе сева. Он сказал это, чтобы услышать мнение Дороша, но тот пожал плечами:

— Как знаешь. Тебе виднее. Я тут человек новый.— И зашагал к ферме.

Дорош шел медленно, иногда останавливаясь и глубоко вдыхая свежий весенний воздух. Он ощущал какую-то радостную взволнованность от того, что перед ним открывается новая жизнь, что нет уже военной службы, которую никогда не любил, нет госпиталя с его тошнотворным запахом камфары и эфира и надоедливым шлепаньем тапок по коридорам, где прогуливаются раненые, нет ежедневной опеки придирчивых врачей с их бесконечными вопросами про то, про се, как ел, как спал,— а вместо этого вокруг весенний шум, здоровые, сильные люди, свежий воздух, волнующий запах омытой дождем степи и суета полноценной трудовой жизни, которая всегда его радовала, вселяла в него силы и бодрость. Дорош знал, что работать ему будет трудно из-за слабого здоровья, но эта неуверенность отступала перед чарами весны, полонившей его, будила в душе тихую любовь к природе, по которой он истосковался.

А вокруг была дивная первозданная тишина, покой и такая нежная мягкость звуков, что, подойдя к коровнику, он остановился еще немного полюбоваться Беевой горой, маячившей в предрассветной дымке; зелеными приташанскими левадами, подернутыми туманом; первыми клейкими листочками высоких тополей, фонтанами бившими из теплой земли. Он стоял под деревом, в тени, так что никто не замечал его. Мимо прошла женщина с охапкой прохладной, пахучей соломы.

Потом приоткрыл дверь, почувствовал спертый дух коровьего стойла. В коровнике стоял полумрак. Фонарь «летучая мышь» висел посредине на столбе и тихо покачивался. Оранжевый кружок света скользил по полу, отбрасывая от столба гигантскую тень. Дорош сделал несколько шагов и почувствовал, что под ногами у него хлюпает жидкий навоз.

— Есть тут кто? — крикнул он глухо.

Никто не отозвался. Что-то большое, громоздкое, как гора, с тяжелым сопением стало подниматься перед ним. Дорош испуганно отпрянул, но потом догадался, что это корова, которой он в темноте чуть было не наступил на хвост. В это время в дальнем углу что-то зашелестело и, как из подполья, донесся ленивый, заспанный голос:

— Это ты, Одарка?

Дорош, не отвечая, двинулся на этот голос и вскоре рассмотрел человеческую фигуру. Со словами: «Пошла отсюда, чтоб тебе издохнуть до вечера»,— человек стал пробираться между коровами к выходу.

— Кто там? Иди сюда, ничего не видно! — крикнул он.

Дорош подошел ближе и увидел человека в длинной рваной рубахе, с вилами в руках. Заметив Дороша, он принялся бесцеремонно его разглядывать, наклонившись к нему так близко, что на Дороша пахнуло махоркой и острым запахом навоза.

— Что-то не узнаю,— задумчиво проговорил человек.— Вы, случайно, не по мясопоставкам? Если так, то скажите милость, отпустите табачку на цигарочку. Целую ночь возле скотины верчусь, не куривши.— Он подставил глубокую, черную, как корыто, ладонь и от радости, что сейчас закурит, как-то сразу ожил: притопывал сапогами, ахал, причмокивал и даже подергивал плечами.

— Я не курю,— виновато ответил Дорош.

Дядька сразу увял:

— Тогда кто вы такой и чего сюда пришли?

— Ферму принимать. Работать тут буду.

Человек раскрыл от удивления рот, стоял так некоторое время, потом прислонился к столбу, почесал спину, блаженно закряхтел и, поправив на голове шапку, сказал:

— Вот оно как. Тогда иди за мной.

Он провел Дороша в угол и показал на ясли, черневшие в темноте.

— Вот тут я сплю. Угу… Так на какую же тему у нас разговор будет? Ага, про ферму. Трудное это дело. Очень трудное. Бо-жже ж мой, как встречу какого нового человека, так говорил бы день и ночь, не переставая.

— Как вас звать?

— По-сельскому, значит, Кузь, а по святцам — Кузьма.

— На ферме что делаете?