Григорий Тютюнник - Водоворот

— За ремонтом дело не станет, только угля маловато. Золой железо не нагреешь.

— Древесного нажгите. Кто вам не дает?

— С нашим завхозом нажжешь. Он лучше свои штаны на горн кинет, чем выдаст с артельного двора хоть одно полено.

— И правда,— крикнул Тетеря.— Не для того мы за этим деревом ездили за тридевять земель, чтобы без толку его расходовать. Оно на стройку пойдет.

— Из-за твоей жадности мы не будем срывать ремонт инвентаря,— вмешался Оксен.

— Тогда берите. Жгите. Разоряйте. Пропало дерево!

— А может, в Ахтырку или в Харьков проскочить, настоящего достать? — размышлял вслух Кир.

— Где ты его достанешь? По организациям не дают, а у спекулянтов за деньги не возьмешь. Им либо сала, либо масла, а мы и сами не дураки — полевые работы начались, надо кашу для общественного питания заправлять.

— Верно! После заправленного кулеша и плуг легче,— вставил свое слово Охрим.

— Ну, о кулеше после, а теперь о работе. Завтра сеем на Зеленом клине. Посевматериал я достал. Работу надо начинать рано. А теперь слово имеет заведующий животноводческой фермой Дорош.

Дорош, услышав свою фамилию, по военной привычке вскочил, оправил гимнастерку.

— Товарищи,— начал он, и видно было, что ему трудно говорить.— Ферму нашу необходимо переоборудовать, иначе коровы потонут в грязи. Я еще не осмотрелся как следует, но мне уже ясно, отчего зимой падали телята. В помещении было холодно, и молодняк выпаивался водой, а не молоком. Товарищ Гамалея говорит, что у него ферма не из худших, но это не утешение. Одним словом, я прошу, чтобы сейчас же, с весны, началось строительство нового коровника. Присмотр за коровами и заготовку кормов мы, работники фермы, берем на себя. Прошу вас понять еще одно: ферма — это наш доход. Постановление все читали: если мы сдадим сверх плана молоко, шерсть — нам оплатят особо.

Дорош сел. Руки у него вспотели, и он вытирал их о поношенное галифе, время от времени поправляя очки. Оксен встал из-за стола, на щеках его коричневыми пятнами играл румянец.

— Товарищ Дорош немного перегнул. Натурально, по его словам выходит, что мы тут сидели сложа руки, а это ведь не так. Сдвиг все же есть. Ферма имела девять коров, а теперь двенадцать.

— Какой же это сдвиг,— сердито перебил его Дорош,— если вы за десять лет вырастили всего двенадцать хвостов?

— А ты меня не учи,— вскипел вдруг Оксен.— Ты еще материну грудь сосал, когда я ферму организовывал.

— Это к делу не относится,— спокойно отвел от себя удар Дорош.— Прошу принять конкретное решение по моему предложению.

Дорош поднялся и пошел к выходу. Кузька обвел собрание зачарованным взглядом и сел на место Дороша.

— Хоть посижу там, где разумный человек сидел. Может, и сам поумнею.

— Э, Кузька, не через это место ум входит,— захохотал Кир.

После заседания правления Дорош пришел к Оксену, собрал свои вещи и, растерянно сморщившись, сказал удивленной Олене:

— С вашим хозяином мы, верно, в одной хате не уживемся, так что пойду я.

Устроился Дорош у Сергия Золотаренко и его немой сестры Саньки.

Через два дня после неудачного сватовства с Тимком произошло событие, едва не стоившее ему жизни. Отправился он за Ташань нарубить жердей для носилок, сложил их в лодку и поплыл назад, к Трояновскому берегу. Вешние воды еще не сошли, луга были затоплены до самых Даниловских холмов. Зеленая трава шевелилась в воде, а голубое небо неподвижно лежало в ней. Если долго смотреть на чистую водяную гладь, то кажется, что весь свет перевернулся и стелется под лодкой, еще более прекрасный и чарующий, чем настоящий.

Тимко мог бы переплыть речку ниже бурлящего водоворота и причалить к своему огороду, но вода так манила, была такая спокойная, голубая, а берега такие зеленые, что он пустил лодку по течению и сидел, замечтавшись, не отрывая глаз от этой красоты и ощущая какую-то тихую грусть в сердце…

«Так,— думал он, посасывая цигарку и пуская через плечо густой дымок,— жить на свете несладко: все на счастье надеешься, а злая доля за тобой следом ходит. Думал я — сойдемся с Орысей, совьем свое гнездо, а выходит как в той песне: «Ой ти, дівчино, мое ти зерня, дорога наша — колюче терня». Тимко вздохнул и снова стал глядеть, но уже без особой радости, на вечную красу природы, щуря от солнца свои тоскующие, жадные к жизни цыганские глаза.

Там, где Ташань делает крутой поворот, посредине — клокочущая яма с пенистыми краями: водоворот. Рыбаки объезжают его, боясь перевернуться. Трояновцы не купаются поблизости и всячески обходят проклятое место, о котором, сколько существует Трояновка, рассказывают легенды одна другой страшнее. Говорят, что как-то здесь утонул пьянчужка сапожник, и его сапоги целую неделю крутило в водовороте, будто бы потому, что были сшиты из краденого товара. Утопленника затянуло, а сапоги выбросило да и крутит за грехи усопшего раба божьего. Говорили, будто какой-то парень из ревности утопил тут свою возлюбленную и бабы до сей поры слышат, как в ночь под Ивана Купала, особенно перед рассветом, она стонет и клянется, что ни в чем не виновата; будто два разбойника, ограбив пана Горонецкого, шли зимой через лед и принялись делить награбленное добро, золото поделили, а мерлушковой шапки поделить не смогли, стали из-за нее драться и провалились в водоворот; зимой, на крещенье, когда лед громко трещит от мороза, старые люди говорят, что это разбойники делят шапку и стучат головами об лед.

Много страшных легенд рассказывают об этом водовороте, и Тимко хоть не верил в них, все же, когда плыл Ташанью, всегда объезжал зловещее место. Сейчас же совсем забыл о нем и опомнился только тогда, когда лодку рвануло в сторону, она перевернулась, и холодная вода закрутила Тимка, втягивая в черную пропасть, что вилась густыми русалочьими косами. Он отчаянно двигал руками и ногами, но намокшая одежда мешала ему, сопротивляться течению не было сил, Тимка потащило вниз, и кто знает, чем бы все это кончилось, но в эту минуту мимо плыл на лодке Джмелик, который гонял для забавы щук на мелководье. Он и спас Тимка. Когда Тимко, мокрый, посиневший, стуча зубами, вылез на берег, Джмелик усмехнулся:

— А ты, видать, хлопец крепкий. Смерть молча принимал. Другой бы кричал так, что и на хуторах слышно было.

Тимко, не отвечая, снял рубашку, выкрутил ее и, хлопая мокрыми штанинами, побежал через огороды домой. Увидев его, мать всполошилась, затопила печь. Тимко переоделся, выпил бутылку самогона, настоянного на перце, и двое суток отлеживался на печи. После этого еще несколько дней не выходил на работу в колхоз, бродил по двору с обвязанной полотенцем шеей, занимаясь нехитрыми домашними делами: рубил дрова, чистил хлев, хотел еще и погреб почистить, да мать не позволила: как бы не простудился. Все товарищи Тимка были на работе, и никто к нему не заходил. Только Павло являлся каждый вечер, садился на лавке у двери и молча дымил цигаркой так, что не видно было ни окон, ни дверей. На третий день, когда Тимко уже совсем поправлялся, Павло посоветовал: