Григорий Тютюнник - Водоворот

— Крест несу. Тяжкий крест, добрый человек. И чего меня громом по башке не ударило, когда я пошел на такое горе. Мучаюсь, как каторжный, конца-краю не видно. И куда только мои глаза глядели — не видели, куда рука тянется, куда нога ступает. Ведь я-то и есть завфермой,— закончил наконец Кузька.

— А-а, знаю, знаю,— засмеялся Дорош,— председатель мне уже про вас рассказывал.

— Ругал?

— Нет, говорил только, что коровы по шею в навозе стоят.

— И я то же говорю. А ты спроси почему? Думаешь, я сидел сложа руки? У меня вот ладони как лошадиные копыта. А отчего? От вил. Кузь, черт бы их побрал, за всех наработался. Дали мне в помощники двух доярок да скотника Митьку. Доярки еще ничего, коров кое-как подоят, напоят, а Митька, тот, сукин сын, начешет чуб да и бегает за девчатами по всему селу, а я за него, ирода, навоз выгребаю, аж хребет трещит. Жаловался Оксену — не помогает. Все только обещает: мол, прижму Митьку,— а не прижимает, и ходит Митяга по-прежнему, со взбитым чубом, за холодную воду не берется. Да это б еще полбеды. Главное — корма режут. Так, добрый человек, режут, что ни охнуть ни вздохнуть. Свекла, как они ее там буртовали в недобрый час, сопрела, весной открыли — из нее пар так и повалил; а ржаная солома разве корм? Даем коровам, да какой толк от нее? Правда, большого падежа нет, из молодняка только шесть издохло, так и это потеря. Надо и то в расчет принять, какая зима была лютая; воробьи на лету замерзали, так куда уж телятам выдержать? У воробьев перья греют, а у теленочка что? Шкурка на нем тоненькая, шерсть жиденькая — погибель да и только при морозах. Тут вот поверх кожуха серяк натянул и то замерз. Угу. Так что с кормами — беда. Большая беда. В последнее время жом выручал. Мы его с Чупаховского завода доставляли. Благодать. И быки его едят, и коровы. С половой смешиваем и даем, первым сортом идет…

— Куда же ваше сено подевалось?

— Чума его знает. Осенью были две добрых копны, а потом будто ветром развеяло. Остались какие-то последки, ими теперь лошадей подкармливают, ведь посевная ж.

— А не сами колхозники его раскрали?

— Может, и так. Ведь и у ихней скотины животы имеются.

Дорош, все чаще подергивая шеей, молчал. Кузька, хоть и был человек живой, говорил теперь медленно, вяло.

— А ты, верно, много где побывал,— перешел он к своей любимой теме.— Подумай только — весь Советский Союз поездом объехать, и то сколько увидишь, а если б на каждой станции еще все рассмотреть? И-и, не говори, не говори. Было бы у меня рублей пятьсот лишних денег, я б уж поглядел, как люди живут.

— У вас на ферме есть вилы? — перебил его Дорош.

— Там где-то стоят в углу… Да-а… Ходил бы и смотрел, как свет устроен. Сколько бы увидел, сколько бы от разумных людей услышал.

Дорош принес вилы, стал ковырять навоз.

— А вы, часом, не были на станции Раздольная?

— Нет, не был.

— Жаль. Там мой сын работает. Прислал вот на днях письмо, так пишет, что жалованье получает хорошее. Жить можно. Пишет, побывал в таких краях, где все не так, как у нас. У нас, например, на волах ездят, а у них на верблюдах, да еще есть верблюды с одним горбом, а есть — с двумя. Расчетливая скотина. Ест и пьет один раз в месяц. Вот такую бы, едят ее мухи, к нам в артель. Мы бы ее осенью накормили на всю зиму, а весной — в плуг…

Но тут будто ветром вынесло Дороша с перекошенным от злости лицом:

— Ты что околесицу несешь? А ну, бери вилы да чисти, что напаскудил за зиму.

Кузька испуганно метнулся в угол, долго стоял там, сопя, потом вышел и молча принялся чистить стойло. «Малое, в очках, а такое лютое,— вытирая со лба холодный пот, размышлял он.— Чуть вилами не пырнул, сатана. У этого и быки будут доиться». Кузька начал раздумывать о том, что самый большой мудрец на свете не может разгадать, что за удивительное существо — человек… «Только что говорил мило, любезно — и вдруг накинулся, будто с цепи сорвался. Странно устроен мир, и люди в нем чудные»,— философствовал Кузька.

Рассвело. Кузька погасил фонарь и снова повесил его на столб. Пришли доярки. Увидев постороннего человека, пошептались и, разобрав подойники, принялись доить коров. В открытые двери струился матовый свет, дымился разбросанный навоз, и пар от него густыми клубами тянуло во двор, где уже слышались голоса. Заскрипела арба, и круторогие быки, покачивая серыми головами, прошли мимо коровника. За арбой, щелкая кнутом, бежал мальчуган лет двенадцати в длинном отцовском пиджаке и кричал тоненьким радостным голоском:

— Дядя Андрий! Красолька жеребеночка привела!

— Да неужели?

— Ей-богу. Такой смешной. Я подошел погладить его, а он дрожит-дрожит. Чего он так дрожит?

— Оттого, что еще малый, а вырастет большой — зубы тебе вышибет.

Проехала подвода, запряженная парой худых и замученных кляч. На возу сидели мужик в шапке и широкоплечий парень-погонщик, сзади лежали, поблескивая лемехами на солнце, плуги. Потом послышался тяжелый топот: видно, бежал кто-то большой и сильный, остановился за стеной коровника, и слышно было, как он тяжело и сердито посапывает, обнюхивая стену. Кто-то тревожно крикнул: «Держи!» — и несколько человек пробежали мимо коровника. За стеной снова тяжко засопело, и в дверной щели показалась морда племенного быка.

— Закрывай двери, коров передушит, сатана! — испуганно закричал Дорошу Кузька. Кое-как закрыли дверь и через другую, противоположную, выскочили во двор, где уже суетились с дубинами люди, гоняясь за быком.

— Направляй сюда,— храбро кричал Охрим, размахивая вожжами.— Я его, кажись, удержу.

— Штаны свои лучше держи. Силач какой выискался…

— Зануздывай его! Зануздывай!

— Подходи, подходи.

— За губу хватай, за кольцо. Сразу уймется.

— Себя ухвати за пятку.

Бык, красиво выгнув жирную, в тяжелых складках шею, мчался по двору, как ветер, как злой дух, и вдруг, налетев на людскую стену, остановился, будто врос в землю. Красными, взбешенными глазами он тупо смотрел на людей и даже позволил приблизиться к себе на такое расстояние, что, казалось, уже можно было схватить его за деревянную ручку кольца, продетого в ноздри. Но только кто-нибудь протягивал руку, он резко отскакивал в сторону и, задрав хвост, бежал дальше, отбрасывая копытами землю на растерянных, беспомощных людей. Отбежав, он снова останавливался, обнюхивал землю и, закинув голову, ревел так, будто в его груди был спрятан целый паровоз.

Каждый советовал, как поймать быка, и вдруг Павло Гречаный, на которого до этого никто не обращал внимания, выбежал на середину двора — сгорбившись, по-медвежьи вобрав голову в плечи, на секунду остановился, потом протянул обе руки вперед и пошел навстречу быку, который стоял и настороженно следил за каждым его движением. Все затаили дыхание. До быка оставалось несколько шагов, но он выжидал, подпуская человека все ближе, мускулы его напряглись и застыли, отчетливо обрисовываясь под кожей. Он замер, готовый прыгнуть, но в эту самую минуту Павло ухватился за ручку. Бык рванул его к себе — Павла тряхнуло, но ручки он не выпустил, а сильно повернул ее влево и так скрутил быку губу, что тот заревел от боли.