Григорий Тютюнник - Водоворот

Дорош выскочил из закутка и, еле сдерживая гнев, клокотавший в груди, сказал:

— Вы, Павло Осипович, можете идти домой. Сегодня ночное дежурство ведет Кузь.

— А по какому это календарю?

— По артельному…

Дорош вышел из коровника и встретился с Григором Тетерей.

— Посоветуйте, что со скотиной делать? — спросил он у Григора.— Два дня стоит некормленая.

— У нас тут поблизости сахарный завод есть, но, как говорят,— есть квас, да не про нас. Жом, что нам предназначался, мы давно уже вывезли, а больше не дадут.

— А если попытаться? — сразу же ухватился за эту мысль Дорош.— Скажите, пусть запрягают две пары быков, сейчас и выедем. Найдите также, пожалуйста, ездовых. Желательно — проворных молодых хлопцев. Да я, кажется, видел в конторе Сергия. Там с ним еще какой-то хлопец. Вот вы их и позовите. А я сбегаю на квартиру, возьму харчей на дорогу.

От Трояновки до Чупаховского завода — двадцать пять километров; дорога сначала вьется по гребню Беевой горы, потом спускается в безлесую степь. Вверху — чистое, по-весеннему звонкое небо; каркнет ворон — и звучит его крик долго-долго в степной шири… Птица купается в ослепительных потоках солнца, полощет крылья в нежной синеве, мелькнет черной точкой и исчезнет. По обе стороны дороги зеленеет первая весенняя трава, еще не налитая густым соком; дикие груши, растущие на пригорках, только пускают почки, листьев на них еще нет, и ветки — будто выкованы из железа. Но уже струятся по ним весенние соки, уже кипит скрытая от людского глаза жизнь. Разбуженный свежим ветром, горьковатым запахом земли, неутомимой песней жаворонка в вышине, трубным криком журавлей, хочет человек обнять весь белый свет, становится добрее, искреннее, сострадательнее к чужому горю, доверчивее. Есть в природе сейчас какое-то очарование, что-то волнующее до сладкой боли в сердце, что-то величественное в мудрой и непомерно тяжелой работе, происходящей тайно от людей, чистое и вместе с тем суровое, могучее, заставляющее задуматься о вечности бытия и о том, для чего ты живешь на свете, какой след оставишь на этой земле.

В Чупаховку ехали на возах. Дорош лежал на спине, жмурясь от ослепительной синевы неба. Сергий сидел на передке, погоняя быков. Денис, закрыв рыжим картузом лицо от солнца, спал на второй подводе; возле него, как всегда, лежало ружье: вдруг встретится в степи какая-нибудь дичь. Быки его дважды останавливались и стояли, о чем-то печально задумавшись, будто везли мертвого чумака: один раз у Чистого брода, второй — возле самой Качановки, на полпути к Чупаховке. Оглянутся Дорош и Сергий, а быки стоят бог знает где, шагов за двести. Сергий соскакивает на дорогу и что есть силы кричит: «Де-ии-ис-с! Какого черта остановился?» — и машет шапкой. Но Денис не слышит. Тогда Сергий бежит к нему, хлещет кнутом. Бедняга просыпается, сонно погоняет быков. Решили было пустить его подводу вперед, а потом раздумали: быки Денису попались такие, как и сам хозяин,— ленивые, неповоротливые, на них и до завтра не доехать до Чупаховки.

Всю дорогу Дорош хмурился и молчал — его мучили мысли об артельных делах. Он считал, что начинать надо с трудовой дисциплины. «Это,— думал Дорош,— вопрос организационный, но есть и другая сторона — экономическое состояние артели. Это потруднее. Тут нужен хозяйский глаз, чтобы разумно расставить рабочую силу. Не знаю, сумеет ли Оксен сделать это один. Посоветоваться бы на собрании…»

Тут Дорош припомнил последнюю встречу с Оксеном, и его охватило недоброе чувство. «Есть в нем что-то непонятное. Временами он бывает даже слишком проницательным, а то вдруг становится беспомощным как ребенок. Но это уже из области психологии»,— усмехнулся Дорош и снова стал мечтательно глядеть в синеву неба.

В степи слышалось только поскрипывание старого ярма да крик воронов, что с шумом пролетали мимо подвод, спускались далеко впереди на дорогу и с еще большим шумом и криком взлетали вверх, когда подводы приближались. Денис спросонок тоскливым и безразличным взглядом долго смотрел на них, потом слез с подводы и выстрелил в стаю, пролетавшую стороной. Один ворон словно замер на месте, потом стал падать и упал в нескольких метрах от дороги.

— Добивай! Убежит! — закричал Сергий, размахивая шапкой.

Денис как-то странно ссутулился, не выпуская ружья, большими шагами побежал туда, где упала птица, и сразу же увидел ее. Ворон лежал на земле, распластав крылья; голова его с острым самшитовым клювом откинулась набок, и клюв то открывался, то закрывался. Денис взял ворона за теплые еще лапки и стал рассматривать со всех сторон, пытаясь найти место, куда попала дробинка. Он даже раздвигал перья, но ни крови, ни раны не видел. На том месте, где был глаз, из небольшой дырочки малиновой струйкой сочилась кровь. Денис глуповато усмехнулся. «Вот это трахнул! Чуть-чуть голову не снес». Закинув ружье за плечо и уже не сутулясь, а молодцевато расправив грудь, зашагал к подводе.

— Готов? — спросил с подводы Сергий и стал на колени, чтобы лучше рассмотреть ворона.

Денис молча поднял в руке убитую птицу, еще полюбовался ею и, размахнувшись, швырнул в озимые. Глядя на него, Дорош спросил у Сергия:

— Он у вас что, охотник?

— Нет, собачник,— уточнил Сергий.— А как попадется заяц, то и зайца подстрелит.

— Как? Их же теперь бить запрещено.

— А ему плевать. Да и беды тут большой нет. Их вон сколько по степи бегает.

— А если я буду каждый вечер красть из колхозной фермы по курице, что ты мне скажешь?

— Крадите на здоровье, только бы не попались.

— Может, и сам крал?

— Кто ж о себе скажет? — засмеялся Сергий.

— А ты думал когда-нибудь, почему люди воруют?

Сергий хитро прищурил один глаз:

— А вы меня не того… не возьмете на заметку, если я вам скажу, что думаю?

— На какую заметку?

— Будто не знаете? — еще хитрее прищурился Сергий.— Вот скажу я вам, а вы запишете и скажете где следует, что я контрреволюционную агитацию развожу. Вы хоть и мой квартирант, но очень уж душу открывать не стоит.

— А-а,— усмехнулся, наконец поняв, Дорош.— Нет, нет. Какая же тут агитация, ведь мы с тобой говорим по-хорошему, по-товарищески. И вообще, кто тебе сказал, что, если ты будешь критиковать недостатки нашей жизни, так это назовут контрреволюцией? Разве в нашей артели не выступают колхозники и не критикуют недостатки в работе правления?

— Критикуют, да не каждому с рук сходит. Кузьку уже раза четыре вызывали…

— Значит, было за что.

— Кто его знает, было или не было: нам не видно…

— Ну ладно. А ты все-таки скажи: почему люди воруют?

— Что говорить…— вздохнул Сергий.— У кого есть хлеб да еще что-нибудь к хлебу, тот не ворует.

— А почему же у вас хлеба не хватает?