Виктор Ревунов - Холмы России

_ Что же предполагают? — спросил Викентий.

Малахов, прислушавшись к голосам во дворе, вернулся к разговору вкрадчиво и тихо сказал:

— А про то, что вас касается. За день до того к Додонову Николай Ильич и Ириша заходили. Домик-то будто Додонову принадлежал, и будто он шибко смеялся и высказывался, что в картошку вас обратит.

Гневом вспылало лицо Викентия, а глаза распучичились.

— Да, вторым ударом я! — воскликнул он в бешенстве.

Малахов бросился к нему, руки его схватил, все равно как связал пальцами.

— Молимся о вашем здоровье, надежда вы наша.

А вы зимним купанием себя портите, барин. Льдом железные обручи свои разрываете. Такое сказать на себя.

— Ну, что еще там? — успокаиваясь, хмуро спросил Викентий.

Понаблюдав за барином со своего места, видя, что бешенство лишь встряхнуло его, сказал:

— А говорят про Додонова: тайно делал, тайно и получилось. Так концы прятал, что никакой сыщик не найдет. Из его концов воздатель и явился.

Викентий, не дослушав, совет дал:

— Скажи, что Татьяна Сергеевна на двух службах запуталась. Что без моего согласия не имела нрава продавать.

— До суда не доводите, барин. А то судьи смекалистые, а карманы у них худые. В подкладках имение разнесут.

— Я хозяин земли под домом и двора. И все по моей милости жило на этой земле.

Малахов отступал и отступал к двери.

— Знать, сильнее льда ваши обручи, барин. Сильнее!

Через час Викентий укатил из усадьбы в охотничью избу. Гнала тревога из одной метели в другую — надувало снежком под застрешину захолодавшей души. Но виду не дал. Весело попрощался с мужиками трактирными, рослыми, статными, как на подбор — один в одного, и с их бабами шалеными, в дорогих платках: подкармливал, наряжал чаевыми трактир.

Прихватил Викентий и свою канцелярию в чемоданчике: бумаги, чернила, брусочек сургуча и личную печать. Не до охоты, не до забав ему было, конечно. Время, может, из усадьбы крюк дать. Все сообразить, взвесить, признания оставить, объяснения и распоряжения.

Мчался Викентий на знакомых санях. Недавней метелью начищены бляшки на сбруе — блестели червонцами. Сидел в углу, закутавшись в шубу. Рядом два ружья, торба с хлебом, луком, пшеном и просоленной ветчиной.

Желании — в седлеце. Сани селезнем будто плыли в снегах.

— Слышали, барин, Додонова убили, — сказал Желапин.

— Слышал, — ответил Викентий.

— И будто миллион украли-то.

Викентий увидел вдруг топор, торчащий из-за ременной застежины на облучке. Отвернул подстилку под ногами. Того топора не было.

«Гость взял», — догадка оглушила его: на станции, когда отлучился от саней — ходил за билетом, гость и не вставал: скрываясь, сидел. Видать, и взял топор. Что за человек? Кто и для чего явился? Помрачилось все в мрачном свете. Докрасовался, догрозился, доигрался барин! Перстень его, топор его и в убийстве кровавым завязалось. Многое отдашь, чтоб не предстать.

Оттепельный ветерок ледком остеклил снег на деревьях, и в отдаленном лесу будто стены горели.

Желавин напевал негромко:

Песенка давняя, в одной избе вечерней подслушал: мужик лапти плел и подпевал:

— Вот, барин, был один случай со мной. Очень смешной, — заговорил Желавин. — Ехал я в поезде. Летом по делу вы меня посылали. Народу в вагоне не так полно. Барышня со мной на лавке. А напротив дед. Ночь, темно. «Ах, какая луна красивая», — барышня-то говорит. Подсел я поближе к ней и тоже на луну любуюсь. Любовался да и заснул. Чую вдруг, барышня вроде бы меня тронула и тихонько так под ремень скребется. Да как ущипнет. Обомлел я. «Гимназисточка, думаю, а такая балованная». Я будто сплю. Не шевелюсь, не дышу. Смотрю что дальше будет. Чую, по животу пальцами как бы нежно ласкает и опять — как ущипнет. Глаза я раскрыл, а она, будто знать не знает, в окошко луною. любуется. А я от ее щипков слезы вытираю. Удивилась. «Плачете? — спрашивает. — Что-нибудь случилось?» — «Ничего, говорю, чувства вы мне разбуждаете». Засмеялась она, виду не дает. «И вы, говорит, своим храпом тоже меня разбуждаете». Глаза я закрыл, жду чувства ее. Как вцепилась в живот, как ущипнет. Я тихонько рукой под рубаху — хвать. «Ах, говорю, какая у вас рука холодная». Поднялась барышня и на другую лавку пересела. «Так что же тогда я ухватил?» — соображаю. Гляжу, а на пальце у меня… во такой… — Желавин пошире развел руки, — во такой рак клешнями вцепился. Тут дед от шума проснулся. Очухался и говорит: «Окаянный ты человек, куда ж твои бельма глядели, на мою кошелку сел. Всех раков передавил, перетер…»

— Зачем ты мне эту глупую историю рассказал? — проговорил Викентий. Что взбрело тебе в голову?

Желавин смеяться перестал.

— Простите, барин. Не знал. А если бы знал, что таким рассказом ваше неудовольствие вызову, я этих бы раков, чтоб от них в дальнейшем рассказ не происходил, еще в норах пальцами бы передавил.

Викентий поворочался в шубе.

— Ответил со смыслом. Только не знаем, какой и от чего рассказ произойдет.

Охотничья изба на высоком берегу Угры — на твердыне лесной, заповедной, как курган, была заметена снегом. Желавин лопатой докопался до двери. Растворил ее.

В избе темно и сыро. В окнах снег белой стеною.

— Коня и сани во двор, — распорядился Викентий. — На ночевку останемся.

— На двор не пролезешь. Копать долго. Коня бы в сени, а санки укрою, и так постоят.

— Ну, смотри.

Желавин принес из сеней охапку поленьев. Бересты надрал. Растопил печь.

Барин в шубе сидел на лавке.

— Иди. Я посмотрю, — отослал Желавина укрыть сани и поставить коня.

Желавин через дверь провел коня в сени. Поставил его у стены, привязал поводом к лестнице на чердак, надел на морду торбу с овсом.

— Поешь да поспи, а то еще куда двинемся, — дал совет коню.

С низкого белесого неба валило лохматым и оттепельным снегом, вдали темневшим от теней деревьев, казалось, мгла перемешивалась со светом.

Желавин нарубил веток еловых, сани укрыл. Глянул вдаль. По угорьям тянулись леса подзорами — один над другим. Там деревеньки и выселки. Не верилось: и людей нет, и усадьбы, и барина. Рыжел обрыв глиной и гречишным песком. Внизу омут-колено. И подо льдом текло и заворачивало. Тьма кромешная на дне.

«Чего-то барин сорвался? Не перемена ли какая?

А я куда? В работники или на фабрику? Утром из одного ушата все моются, рукавом утрутся да на работу бегут», — поразмышлял Желавин: без барина плохо ему будет.

Из-за избы взметнулась костром лиса. В зубах глухарь. Желавин выхватил наган, прикрикнул. Лиса глухаря скинула и скрылась под елками.

В избе Желавин бросил глухаря на лавку. Викентий очнулся, долго смотрел на черного, как уголь, лесного петуха, помятого, с поломанными перьями.