Наталья Парыгина - Вдова

— Поди, поцелуй брата, долго не увидитесь.

Потом сама она, поставив на пол кошелку с гостинцами, обнимала Митю, гладила его стриженую голову и плакала. Митя сурово уговаривал:

— Не надо, мам, не плачь. Отбуду срок, вернусь, на работу поступлю...

— Десять лет, — сквозь слезы твердила Дарья. — Десять лет ведь...

— Может, и не просижу десять. Работать буду, стараться. Говорят, за старание да за хорошее поведение сбавляют срок.

— Далеко увезут-то тебя? — вытирая концом платка лицо, спросила Дарья.

— Не знаю. Не говорят.

— С Хмелем в одну колонию?

— Нет, его — во взрослую...

Это было последнее их свидание. Ночью Митю увезли. Направляясь утром на завод, Дарья представляла себе стук вагонных колес и Митю рядом с конвоиром за перечеркнутым решетками окном.

Через несколько дней у нее шевельнулся ребенок. Дарья подкручивала вентиль парового подогрева, и только успела чуть повернуть малиновый штурвальчик, как ее маленький вдруг легонько толкнулся в животе, словно хотел своим робким движением помочь ей справиться с работой. Дарья вздрогнула и выпустила вентиль. «Дождалась, — подумала она, — дождалась... Шевелится уже. Да что ж это... Да на что он мне?».

После суда над Митей, когда увезли его, преступника, неизвестно куда, для Дарьи день померк, и одни несчастья чудились ей впереди. Она уж не ждала девочку, похожую на Варю. Родится мальчишка, будет опять хулиганить, дойдет, как Митя, до тюрьмы. Да на что ж ей опять такое? А если и девочка... Надо ее одной выходить, еще Нюрка не выросла, эту пока поставишь на ноги — сколько лет пройдет.

«Нет. Нет, — решила Дарья. — Не надо. Сегодня же побегу к Опенкиной».

«Живой ведь уж, — спохватилась она. — Заявлять о себе начал».

«Не хочу я. Не нужен он мне. С этими горя не оберусь. Куда мне еще маяты...»

Чтоб не передумать, Дарья после работы не пошла домой. Прямо кинулась к Ксении Опенкиной.

Ксения жила теперь далеко от завода, почти на краю города, но в своей прежней, перевезенной с кладбища избе. Еще перед войной завод надвинулся на кладбище, трехэтажный кирпичный корпус высился на месте прежних могильных крестов, но Ксения отказалась взамен своей избы взять комнату в новом доме. И директор завода распорядился перевезти ее избу и поставить на новом месте.

Упрямо оберегала Ксения от перемен свой незавидный, жалкий, но привычный угол. И война в разрушительном своем буйстве пощадила старую хибару. С завода Ксения ушла, раздобыв какие-то справки о больной печени, жила одиноко, тихо и незаметно, и только попавшие в беду бабы и девки знали дорогу на окраину города к хилой избе спасительницы.

Дарья добралась до Опенкиной в сгустившиеся сумерки. Два оконца тускло светились. «Дома», — обрадовалась Дарья. Миновав небольшой дворик, она постучалась в дверь.

Она давно не видала Ксению и удивилась, что вовсе не меняется хозяйка кладбищенской избушки: словно бы, с молоду состарившись, уже не старится больше, и все так же худа, и угрюма, и неряшлива.

— Здравствуй, Ксюша, — с наивозможной приветливостью проговорила Дарья. Придет беда, так поклонишься и кошке в ножки.

— А, здравствуй, — без удивления проговорила Ксения, с привычной бесцеремонностью скользнув взглядом по округлившемуся Дашиному животу. — Проходи.

Грязь, бедность, почти нищета сквозила из всех углов. Голый стол, покрытая какими-то лохмотьями кровать, ржавый умывальник над деревянной лоханкой... «Деньги за аборты лопатой гребет, а живет в этакой убогости», — удивилась Дарья.

— С просьбой я к тебе, — сказала она. — Научили добрые люди... Другим помогаешь и мне помоги.

— Ох, жизнь, жизнь, — скрестив руки на груди и прислонясь спиной к печи, хнычущим голосом проговорила Ксения. — Никому зла не делаешь, прибегут, плачутся, всякому хочешь услужить, а каждый раз беды страшишься. Доктора — они что. Живой ли останется, мертвого ли унесут — с них спросу нету. Потому — при медицине помер человек. А я вроде без ума делаю. Я не без ума! Не шевельнулся еще ребеночек-то? — прервав свои сетования, спросила Ксения.

— Шевельнулся сегодня первый раз, — призналась Дарья.

— Вишь как! Шевельнулся. Опасное это дело. Избавить тебя от ребеночка можно, а только уж в случае чего мне свою голову терять неохота.

— Понимаю я, — сказала Дарья. — Не выдам.

— Доктора! — презрительно проговорила Ксения. — Они, доктора-то, рази возьмутся за аборт, когда ребеночек уж шевельнулся? Хоть ты у них в ногах валяйся — не возьмутся. Тем более вовсе теперь аборты законом прикрыты. А куда бабам деваться? Ко мне бегут. Я одну от шестимесячного избавила, во как. И тебя избавлю, ничего. Ты не бойся. Одно только условие: ни-ко-му.

— Сказала ведь — не выдам, — с невольным раздражением проговорила Дарья. «У одного дом горит, а другой на пожаре греется», — подумала она.

— Ну и плата, конечно... Деньги-то есть у тебя? Каждый раз как на бочке с порохом сижу. Поднесут спичку — и пропала Опенкина. А спичка-то что... Одно слово сказать. Засудят, упекут... Потому и беру дорого. Да что дорого-то? Вырастить его сколько денег станет? А тут раз отдал — и спокой. Ты что ж раньше-то думала? Али оставить хотела?

— Хотела. Да Митю засудили — и напугалась я. Видно, ума нету хороших детей вырастить. А плохих и без того много.

— За твои грехи бог Митю наказал, — с шумным вздохом, выражающим покорность перед божьей карой, проговорила Ксения.

— Это почему же за мои грехи — Митю? За мои грехи пускай бы меня наказывал.

— Уж это ему, отцу небесному, видней, кого наказывать, кого помиловать.

— Без присяжных, поди, решает, на себя надеется, вот и путает, — с хмурой насмешливостью проговорила Дарья.

— Что ты, что ты! — встревоженно, словно курица, в которую швырнули палкой, закудахтала Ксения. — Без веры живешь, вот и счастья тебе нету.

— Тебя он за веру-то тоже, вижу, не шибко награждает. Молишься, молишься, а не цветешь.

— Меня бог от закона оберегает, — шепотом и оглядываясь, хоть никого, кроме них двоих, в избе не было, сказала Ксения. — Закон — он без ума. За мое добро меня раз — и за решетку. Кого садят, кого судят — разве они разбираются?

— Разбираются, — с угрюмой отрешенностью проговорила Дарья. — Невиновного не засудят.

Ксения усмехнулась.

— Там невиноватых половина сидит. Сказал твой Митька: я убил, ему и дали десять лет. А он ли, не он ли — кому какое дело.

Ксения болтала такие несусветные глупости, что не стоило бы на них обращать внимания. Но что-то в ее словах защемило Дарью за живое. Ксения сказала о Мите, а Митя был сейчас для Дарьи как свежая рана. Как легко ни задень — все равно боль.

— Да кабы не он — разве бы он сказал на себя? Зачем бы он на себя такую беду принял? Его хоть палкой бей — не скажет, чего не захочет.