Ефим Пермитин - Три поколения

— Ма-а-а! Ма-а-а! — пронзительно закричал мальчик.

На его крик из избушки выскочила Настасья Фетисовна и бросилась к реке. Следом за ней поспешал и спотыкался дед Мирон.

Со стороны лужайки брел старый мерин Пузан. Конь, так же как и дед Мирон, часто останавливался, а на ходу сильно раскачивал головой, словно здороваясь с Никодимом.

— …Я упал и пополз… Полз, полз, и вдруг лежит… Лежит и не дышит уже… И совсем как мертвый… — Никодим, захлебываясь, рассказывал матери и подталкивал плот к берегу.

Глаза Настасьи Фетисовны были испуганно устремлены на человека.

— Скорей! Скорей! — торопил ее сын.

— Никушка, кто это? — спросила, наконец, мать, когда они подтянули плот на захрустевший под бревнами галечник.

Никодим взглянул на мерина, на дедку Мирона и вдруг рассердился:

— Туда же, весь народ на берег сбежался!..

Всю дорогу мальчик только и думал, как, появившись на плоту с найденным в тайге умирающим человеком, он удивит заимку, начиная от мерина до дедки Мирона. Очень хотел, чтобы к берегу собрались все, но теперь сурово нахмурился:

— После поговорим. Помогите, мама, человека в избу внести…

Настасья Фетисовна взялась было за крученую вицу и хотела разнизать, но Никодим поспешно сказал:

— Я сам… Я сам…

Ударом топора он перерубил мягкие вицы, и они упали в воду. Мать с сыном с трудом подняли с плота вялое тело Алеши. Даже сквозь рубаху они чувствовали, что больной был в сильном жару.

— А ну, мама, поведемте! — И они сделали первый шаг.

Ноги Алеши, словно вылепленные и» теста, подогнулись, и, если бы не Настасья Фетисовна, крепко ухватившая больного за руку, и не Никодим, прочно расставивший свои ноги на берегу, он бы упал вниз лицом.

— А ну, еще, ну, еще! Да с одной ноги норовите… — помогал советами дед Мирон.

Настасья Фетисовна и Никодим сделали одновременный шаг с левой ноги и, приподнимая беспомощное тело незнакомца, повлекли к избушке. Ноги Алеши чертили землю.

Сзади поспешали дед Мирон и мерин Пузан.

Больного положили на лавку. Настасья Фетисовна стащила с Алеши продырявленные рыжие сапоги и порванную в клочья рубаху.

Горячее белое тело больного с отчетливо проступавшими ребрами, со втянутым, точно присохшим к позвоночнику, животом было страшно.

— Краше в гроб кладут…

Синие добрые глаза женщины стали влажными и темными. Настасья Фетисовна налила в чашку молока и подошла к больному.

Никодим решил разжать рот Алеше.

— Ложкой, ложкой, сынок… — посоветовал дед.

Остаток дня и ночь три человека на глухой таежной заимке провели у постели больного. Алеша плакал, кричал, проклинал какого-то Поликарпа. Просил есть и снова впадал в тяжелое забытье. Свесившаяся с лавки худая, высохшая рука была горяча и беспомощна. Затаив дыхание, Корневы прислушивались к бреду больного.

Настасья Фетисовна мочила полотенце в ледяной воде, выкручивала и прикладывала к горячему лбу больного. Через несколько минут полотенце становилось теплым, и она снова и снова мочила его.

Никодим заснул у ног Алеши. Ему снился пестун Бобошка, прикованный на железную цепь. Цепь толста и коротка. Медвежонок силился дотянуться лапой до миски с остатками щей, но черные когти его не доставали до миски. Голодный пестун визжал и рвался. Никодим хотел подойти к другу, чтоб подвинуть ему пищу, и не мог. Высохшие, худые руки и ноги не подчинялись ему.

А пестун рвался, визжал и смотрел на Никодима плачущими глазами. Короткое лохматое его тело на глазах у Никодима вытягивалось, худело. Вот на черной когтистой лапе звереныша вдруг появились длинные человеческие пальцы. Мохнатая шкура исчезла, и под ней показалась гармошка проступивших ребер… И уж это больной человек, а не медвежонок, прикованный на цепь, тянется к миске со щами и не может дотянуться и смотрит на Никодима большими плачущими глазами.

Никодиму тяжело. Он пытается подняться и помочь своему найденышу, но словно тяжелая гора давит на него, и он чуть шевелит пальцами. «Надо дать знать матери и дедке. Они рядом…»

Никодим напряг все свои силы, рванулся и крикнул.

— Чего ты стонешь, Никушка? — Над Никодимом стояла мать и щупала его лоб своей жесткой ласковой ладонью.

Никодим поднялся с лавки. На этой же лавке лежал Алеша. Полотенце белело на лбу. Кудрявые волосы растрепались на подушке. У печки дремал дедка Мирон.

— Это я, мама, во сне… — сказал мальчик. Ему было и стыдно, что он, как и дедка Мирон, уснул, и жаль не спавшую всю ночь мать. — Ложитесь, мама, уж я… теперь не засну.

На бледном, утомленном лице Настасьи Фетисовны скользнула чуть заметная улыбка.

— Когда же спать, сынок? Заря занялась. Чернушку доить пора да завтрак готовить…

Никодим взглянул в окно и увидел, что утро действительно наступило.

«Батюшки! Да ведь Бобошка-то у меня в наморднике!»

Никодим вспомнил об оставленном им пестуне.

«Умрет! С голоду умрет медвежишка! Да теперь, поди, и сдох уж… Шутка в деле, — с эдаким увечьем две ночи и целый день не пивши, не евши…»

Тихонько открыв дверь и ступая на носки, с подойником молока в руках в избу вошла Настасья Фетисовна.

— Ну как? — негромко спросила она с порога.

— Спит! — так же тихо ответил Никодим. — Вы, мама, смотрите за ним. Вам заодно теперь печку топить… А я побегу глухаришка промышлю. Харюзишек дедке на уху надергаю…

Никодим надел шляпу и выскочил в сени. Вместе с винтовкой он решил взять и удочку, чтобы на обратном пути наловить хариусов.

Утро было свежее, тихое. Никодим побежал к мостику через реку. Мерин пасся все на той же лужайке.

Никодим остановился.

— Да, брат Пузан, заботушка упала на мои плечи. Тут умирающий — сам ты его видел вчера — в жару, в беспамятстве, а там Бобошка в наморднике. Обоих жалко. Одним словом, хоть матушку репку пой. — Мальчик махнул рукой и побежал к реке.

Но найти выводок глухарей, хотя его и давно выследил Никодим, оказалось не так просто. Да и найденные, они поднялись в такой крепи, что охотник только услышал их взлеты, а куда улетели, не заметил.

Никодим знал, что в соседнем логу живут два выводка тетеревов. Разрытые муравьиные кочки, перышки птиц, принимающих пылевые ванны в кротороинах, и свежий помет — лучшие признаки. Но стрелять тетеревят на лету из винтовки было невозможно, а на деревья молодые тетерева еще не садились.

Мальчик решил попробовать применить способ, которым пользовался отец в охоте на молодых тетеревов. Он вырубил небольшую березку, с кудрявых ветвей вершинки обдергал листья.

«Вот и ружье. Не совсем дальнобойное, но попытаю: на фарт [7] Фарт — счастье. мужик репу сеял…»

К Никодиму вернулась вся его самоуверенность и энергия. Найти тетеревов в узком логу труда не составляло. Никакая другая птица не держится с таким постоянством на облюбованном месте, как тетеревиные выводки.