Збигнев Домино - Польская Сибириада

— Ура, ура, ура! — отозвались хором люди коменданта, все служащие лагеря и бригадиры. Потрясенная толпа ссыльных молчала.

Затем комендант пункт за пунктом зачитал новые распоряжения, которые в связи с началом войны будут действовать в Калючем. Рабочее время продлевается на два часа. Отменяются выходные дни. Существующие нормы выработки будут соответственно увеличены. По законам военного времени работать обязаны все, начиная с четырнадцати лет. Любое невыполнение нормы, уклонение от работы, самовольные перерывы в работе будут строго наказываться, вплоть до передачи дела в суд. За сознательный саботаж по законам военного времени полагается смертная казнь. Такое же суровое наказание понесет каждый пораженец, каждый враг советской власти, отважившийся на контрреволюционную деятельность или распространение вражеской пропаганды. С сегодняшнего дня на сто граммов будут снижены ежедневные нормы хлеба.

— У войны свои железные суровые законы, граждане переселенцы. Я думаю, мы понимает друг друга… Весь советский народ в эту историческую минуту стеной стоит на защите своей партии большевиков. И все свои силы народ отдаст за победу над немецкими фашистами. Я верю, что стахановским трудом и вы внесете свой вклад в скорейшую победу. Здесь, в далеком тылу фронта, вы имеете возможность реабилитироваться. С сегодняшнего дня, как во всей стране, здесь в Калючем будет действовать принцип: «Все для фронта, все для победы!»

Бригады вышли в тайгу с опозданием, шли медленно, как никогда много разговаривали. Единственной темой была германо-советская война. На вырубке работа не клеилась. Даже самые строгие бригадиры собирали вокруг себя группки людей, пускали по кругу мешочек с махоркой и затевали разговоры о войне. Они знали, что поляки войну с немцами уже испытали на собственной шкуре. Для россиян же известие о нападении немцев, о вероломстве их бывшего союзника, вместе с которым они в 1939 году оккупировали Польшу и молниеносными победами которого почти над всей Европой они еще недавно так гордились, было настоящим шоком. Кроме того, война есть война, и чего, кроме всяческих бед, можно от нее ждать? Даже если для Советского Союза это будет победоносная война! Мобилизация, разлука с родными, угроза смерти и ранений. Чему тут радоваться?

В тот вечер после работы в бараках, особенно в том, где одной группой жили переселенцы из подольского Червонного Яра, ни о чем другом тоже не разговаривали. Здесь все друг другу доверяли, поэтому не скрывали своих мыслей. Мужики уселись за длинным столом, дымили махорочными самокрутками и затеяли политические споры. Изредка в разговор вступали бабы, кто посмелее. С разинутыми от любопытства ртами прислушивалась к разговорам взрослых детвора, особенно мальчишки-подростки.

— Не забывайте, где двое дерутся, третьему польза! Попомните мои слова, — явно оживившийся и повеселевший Мантерыс стукнул кулаком по столу.

— Постой, постой, значит ты, Людвик, считаешь, что мы, поляки, можем что-то в этой войне выиграть?

— Так у меня получается. Польша выиграет, а раз Польша, значит и мы.

— Как ты себе это представляешь?! Кто бы не победил в этой войне, немцы или русские, нам-то что от этого? Как была неволя, так и останется. Ни те ни другие нам поблажки не дадут.

— А мы так и помрем здесь, а этой чертовой Сибири.

— Опять же нам из-за этой войны так гайки закрутят, что рано или поздно все передохнем… Вон уже сегодня и норма больше, и хлеба меньше на целых сто граммов.

— Успокойтесь, мужики! Спокойно! — приглушал крики Мантерыс. — Сами видите, какую бурю в мире эта война вызвала. Если мы здесь между собой так спорим, что же там среди политиков творится? А я вам еще раз говорю, что именно нам на этой войне терять нечего. И неважно, как она закончится. Мир так или иначе уже не будет таким, как сейчас. А раз мир изменится, и наша судьба должна измениться.

— Только бы не к худшему, только бы не к худшему.

Через несколько дней в Калючее пришли первые повестки. На фронт забрали нескольких россиян — сотрудников леспромхоза, в том числе двух бригадиров. Призывники гуляли вусмерть и практически не трезвели. Из барака администрации до поздней ночи разносились переборы гармони и песни. Вместе с будущими «бойцами» развлекались продажные бабы. Среди них была и Ирэна Пуц. Не везло ей как-то с русскими любовниками: как свяжется с кем-нибудь надолго, так он исчезает. Молодой комендант эшелона остался в Канске, горбатый опер Барабанов умер в Калючем от тифа, а теперь бригадир Буковский отправлялся на войну. Ирэна решила, что она все это делает ради детей, не даст она им умереть с голода, а с людским мнением она уже давно перестала считаться. Буковский был хорошим щедрым любовником. Опекал Ирэну на работе, где мог, приписывал норму, не жалел продуктов для детей. Поэтому теперь, провожая его на фронт, Ирэна обливалась горючими слезами. Плакала над ним, над своей горькой долей. Буковского в последний момент то ли совесть кольнула, то ли просто перестал бояться, он попросил Ирэну сообщить что-то важное Сильвии Краковской.

— Скажи ей, что я Пашку Седых случайно встретил. Помнишь, я в Тайшет ездил? Там его и встретил. Работает под конвоем, шпалы кладет на железной дороге. Здоров. О ней спрашивал. Интересовался, родила ли она. А что, родила уже? Я и не знаю.

— Скоро родит. Толстая такая ходит.

— Жаловался, что он ей пишет, а ответа нет. Вот и все, тут нас конвой разделил. Дурень этот Пашка, как будто он не знает, что комендатура никаких писем никому из вас не передаст. Их вон целые стопки у Савчука лежат. Ты тоже от меня не жди, не отдадут. Даже если бы я и написал с фронта…

В тот же день Ирэна поспешила с весточкой к Сильвии. Ей нравилась эта девушка, она сравнивала ее судьбу со своей: Сильвию тоже в Калючем считали русской подстилкой. Хрупкая, как соломинка, с известково-белым лицом, с синими кругами под глазами она удивленно смотрела на Ирэну. Огромный, как барабан, живот лежал на ее худых расставленных бедрах. Ирэна присела рядом с ней на нары и протянула кусочек сахара.

— Что ты, Ирэна! Оставь своим детям.

— Бери, бери! Я детей не обижу. Буковский дал. Он сегодня на войну пошел. Ты уже на работу не ходишь?

— Сама видишь. Меня фельдшер освободил.

— И когда ждешь?

— Откуда мне знать? Бабка Шайна говорит, со дня на день.

— Крестец болит?

— Уже второй день прихватывает, двинуться не могу.

— Значит и вправду скоро. А схватки начнутся и воды отойдут, зови на помощь. А есть тут кому помочь?

— Мама… Бабка Шайна обещала помочь. Боюсь я…

— А чего тут бояться? Родить — дело бабское. Немного поболит, это правда. Но не так черт страшен… Я-то знаю, сама двоих родила. Родить легко, вырастить потом труднее. Особенно одной… Есть какие-нибудь известия от твоего Пашки?