Георгий Гулиа - Три повести

На сухумском рынке толпится немало людей. Одни, разумеется, продают свой товар, а другие — покупают. Базарные купцы-воротилы, главным образом турки, заключают здесь выгодные для себя сделки, наживаются, жиреют. А бедный крестьянский люд вынужден принимать условия, которые предлагают ему купцы с туго набитой мошной. Оборванные крестьяне глядят на купцов, разодетых в шелка, и вполголоса ругаются: «Шакалы!»

На рынке немало и таких, кто ничего не продает и ничего не покупает. Хитроумные ловцы мгновенного счастья, художники по части корзин и карманов слоняются по базару взад и вперед. То здесь, то там вдруг прорываются истошные вопли, и толпа бежит, чтобы утешить несчастную жертву, пострадавшую от людской жадности к чужим деньгам. Или где-нибудь в укромном местечке затевается мордобой. Случаются и кровопролития — главным образом в мясном ряду. В общем рынок довольно бойкое место, где можно отвести душу, наслушаться разных разностей и кое-что повидать…

Туда и направился Даур.

В самом начале зеленных рядов Даура окликнули:

— Сюда, Даур, сюда!

Это кричал Согум, дальний родственник из Гудаут.

— Я искал тебя, — сказал Согум, хватая Даура за руку.

— Зашел бы к нам домой, Согум.

— Я подумал, что тебя легче всего встретить здесь, на рынке.

Он затащил Даура в грязную харчевню. В темном углу сидел Темур. Крестьянин поднялся навстречу Дауру. Молодой человек с трудом усадил Темура из Дала, оказавшего ему столь почтительный прием. Согум потребовал вина и закуски. Это был разбитной человек, знакомый с городскими порядками; заплывшего жиром буфетчика он дружески поторапливал.

— Давно в городе? — спросил Даур.

— Приплелся сегодня утром, — ответил Согум и подумал: «Сказать ли сейчас, или же подождать?»

— Как твои домашние?

— Хоть и с грехом пополам, а живут.

И Согум решил про себя: «Он, кажется, чем-то расстроен. Нет, подожду немного, расскажу как-нибудь потом».

— А это Темур, — сказал Согум. — Вместе мыкаем горе… С самого утра.

— Какое горе?

— Видишь ли, решил по глупости кое-что присоветовать князю Келешу, а он обиделся. А я, признаться, и не думал… Вот не думал, хоть убей!

— Дали нам пинка, — вставил Темур.

— За что?

Темур и Согум недоуменно пожали плечами.

— Обидел вас Келеш?

— Он сам себя обидел…

— У каждого свои недостатки, — примирительно сказал Даур. — И на солнце есть пятна. Может быть, князь был не в духе.

— А я? — воскликнул Темур раздраженно. — Разве мне всегда полагается быть в духе? Я тоже человек, и у меня сердце не камень. Камень — и тот на огне лопается!

И если бы в эту минуту не подоспело вино, Темур, чего доброго, раскричался бы на всю харчевню. Тут же выпили по стаканчику за то да за другое — и стало веселее.

— А за что тебя угостили пинком, Темур? — поинтересовался стражник.

— Меня?

— Да, тебя.

— Не знаю толком… Послушай, Даур, ты человек молодой и понятливый. Посуди сам: я приметил в Гудаутах одного чужеземца. Он зашел ко мне во двор и стал вынюхивать все до последнего камешка…

— Как так вынюхивать?

— А вот так: измерял он дорогу, двор, поле — черт его разберет что!.. Рисовал на бумаге… Недалеко от моего двора — старая крепость. Он и ее обнюхал со всех сторон. Постой, говорю себе, наверно, турецкий лазутчик…

— Как — турецкий? — перебил Даур.

— А ты слушай дальше… Думаю, дай-ка схожу к князю и выложу все начистоту… А князь взял да и прогнал. А я не ошибся! — не без злорадства сказал Согум. — Это турецкий лазутчик. Он шушукается с турками…

— С какими это турками? — спросил Даур, нахмурившись.

— Со всеми… Только что он побывал у купца Кучука… А до этого виделся в кофейне с одним жирным турком… А дочь у купца красива, как ангел. И откуда только взялась такая?!

— Она из Аравии, — заметил Даур. — Купец ее за деньги купил, чтобы работала на него.

— Во всяком случае, она под стать этому купцу… — сказал Согум. — Меня-то не проведешь!

Даур еще больше помрачнел. Он не допил своего стакана. Словно дегтем капнули на его светлую рубашку!..

— Я не уеду из города, — продолжал Согум, чокаясь с Темуром, — пока не узнаю всю подноготную.

— И я тоже, — поддакнул ему Темур.

Даур опустил глаза. Ему вдруг стало нехорошо, противно. Значит, Кучук, этот торговый человек, купец с ног до головы, торгаш и душой и телом, тоже на подозрении? Значит, и Саида… эта несчастная рабыня… тоже не внушает людям доверия?

— Меня не проведешь, — говорит Согум, — я старый воробей. Все они одним миром мазаны… Братьев моих угнали в Турцию, отца зарубили янычары, дом сожгли… Но, слава богу, и я в долгу не остался! А главное, глаза мои острее стали, врагов насквозь вижу.

Даур выпивает стакан до дна.

— Наверстываю, — говорит он мрачно.

— Вот это хорошо!

Согум тянется к нему с полным стаканом.

— Я их выведу на чистую воду, — торжественно обещает он.

Даур точно во сне. Вино ему горше зелья. Он готово выплеснуть его наземь. Однако лучше выпить, напиться до бесчувствия. Какой жестокий этот Согум! Кого он заподозрил, несчастный? Саиду, бедную Саиду…

Даур припоминает милые девичьи черты, очаровательные, полные света и жизни. И он говорит громко:

— За твой успех, Согум! За твое здоровье, Темур!

Даур пьет полными стаканами, и наливает, и снова пьет.

Вино никогда по-настоящему не успокоит. Мимолетное притупление чувств, мимолетное примирение с жизненными невзгодами редко обманывало людей в стране, где родился и жил Даур Айба.

У тех, кто трудится в поте лица своего, вино появлялось на столе как дар гостеприимства, возведенного в культ. Особые свойства приятного напитка ценились здесь лишь постольку, поскольку они умножали веселое застолье. И Даур позволил увлечь себя: за вином мысли раскрываются свободней, а некоторые условности, неизбежные среди трезвых, почти исчезают за бутылкой.

Темур и Согум поведали о своей жизни. Судя по количеству восклицаний, междометий, плевков, которыми сопровождались их рассказы, земное существование крестьян было незавидным. По мнению крестьян, в мире существуют две черные силы, которые угрожают людям: султан и князья Диапш-ипа (по словам Согума) или султан и князья Мартаны (по утверждению Темура). Как видно, между Диапш-ипа и Маршанами разница та же, что между чертями длиннохвостыми и чертями короткохвостыми. Иными словами, все князья — одного поля ягоды…

— Послушайте, — сказал Темур из Дала, — я, можно сказать, попал в западню. Назад мне нет дороги: Маршаны сотрут в порошок… Как вам это нравится?

— Очень нравится, — заметил Согум, — так же нравится, как медведь человеку, который угодил под брюхо косолапому… — Он постучал пальцем по стакану, надвинул башлык на самые брови. — У каждого нынче есть горе — у старого и молодого. Горе, я бы сказал, бежит за нами, как хвост за собакой. Не отстает от нас!