Георгий Гулиа - Три повести

Капитан, помолчав немного, повторил:

— Будет уважена.

— Я полагаю, — заметил Георгий, — что этой просьбой отец выразил чаяния народа нашего…

— Надеюсь… За исключением одного пункта, — сказал капитан, поморщившись. — Я имею в виду пункт, по которому он просит оставить в силе торговлю пленными. Согласитесь — это нетерпимо! В городе, недалеко от крепости, я видел толпы несчастных пленников. Надо искоренять варварские обычаи султанов, а не потворствовать торговле пленными!

Молодой князь густо покраснел.

— Понимаю вас, — пробормотал он.

— В таком случае, — продолжал Мелецкий, — ваша святая обязанность воздействовать на отца, чтобы он не настаивал на сем позорном пункте.

— Разумеется, разумеется… Однако… — Георгий потер пальцами виски, точно у него болела голова, подумал немного, потом заговорил горячо, убежденно: — Главное нынче, на мой взгляд, заключается в быстрейшем удовлетворении просьбы о покровительстве. Главное, князь, ваша помощь… Поймите же нас! Султан не дремлет… Скажите, ради бога, прямо: будет ли уважена наша просьба? И когда точно это произойдет?

— Трудно определить год и число, — сказал Мелецкий.

— Я полагаю, — продолжал Георгий, еще больше оживляясь, — что и мы сумели бы внести свой вклад в вашу борьбу против Порты. Когда поток вертит мельничное колесо и отлично справляется с этой работой, — очень хорошо! Но кто же станет сетовать на то, что в речку вылили еще один кувшин воды? Нет, такого мельника встречать не приходилось! Мне кажется, — продолжал княжич, точно отхлебывая глотками крепкое вино, — мне кажется, что турки не так уж сильны. Отнимите у них уверенность в иноземной помощи, сбросьте со счетов иноземных офицеров, обучающих турецкую армию, и вы увидите, что от Великой Порты останутся, как говорят русские, рожки да ножки. Султан грозен, когда против него стоят безоружные люди… Нам угрожает смертельная опасность, и нам необходима помощь. Отец твердо держится этого убеждения, поверьте мне, дорогой князь!.

Мелецкий вполне отдавал себе отчет в том, что старый князь не прочь сыграть на противоречиях между Портой и Россией. Порою князя Келеша приходилось и усмирять. Но за последнее время прозревали даже слепцы. Княжеские междоусобицы все чаще отступали на второй план перед смертельной угрозой со стороны шаха персидского и султана турецкого…

— Население нашего города поредело! — воскликнул Георгий. — И все по милости султанов. Они уничтожали нас поколение за поколением. Почему, спрашивается? — он горько усмехнулся. — По-моему, по той же самой причине, по которой волк разрывает на части свою добычу. Характер такой!

— Это правда.

— Перед нами, — продолжал Георгий, — только один путь: или за нас заступится Россия, или мы погибнем в неравной битве с Турцией…

— Справедливо сказано…

— Цель наша ясна: жить вместе с Россией! Но это кое-кому не нравится, например англичанам. Да и французскому императору тоже не по нутру.

Георгий пригласил Мелецкого к огромной карте Черного моря, занимающей половину стены.

— Видите? Босфор. Покуда этим проливом могут пользоваться англичане, на Черном море не будет мира… Они открыто подзадоривают султана на разные пакости, а султан все больше запутывается, и он безнадежно запутается в этих сетях.

— Я уверен в этом, дорогой князь.

— Вашими бы устами да мед пить! Будем уповать на провидение, а тем временем и самим не годится дремать и поддаваться угрозам султана. Мы не поддадимся! — воскликнул Георгий. — Прошу передать это господину де Ришелье…

В это время дверь отворилась и в зал вошел Келеш. Он посмотрел на собеседников молодым, лучистым взглядом, неожиданным в его возрасте.

— Очень рад, очень рад, — говорил на ходу Келеш. — С добрыми вестями к нам?

Мелецкий ответил:

— Я верю в доброе будущее, князь.

Старый князь протянул руку. Мелецкий и Келеш стояли теперь совсем близко друг к другу. Келеш, казалось, хотел прочитать в глазах русского капитана ответ на свой вопрос.

— Нас волнует одно, — сказал Келеш, — скоро ли наступит день, когда мы сможем назваться подданными Российской империи?

Мелецкий, следуя инструкциям, полученным свыше, должен был подбодрить князя и его народ. Он был уполномочен торжественно заявить князю, что в случае нужды помощь будет оказана немедленно.

Старый князь выслушал Мелецкого и склонил голову в знак признательности. А потом, положив ладонь на ладонь и потерев их одну о другую, сказал:

— Иначе турки изотрут нас, как зерно жерновами…

Мелецкий нахмурил брови.

— Этому никогда не бывать! — проговорил он жестко. — В этом могу принести клятву.

Известие о возвращении блудного сына князь, против ожидания, принял как будто спокойно. Однако он приказал подать воды, сказав, что с самого утра у него пересыхает в горле.

Келеш отпил несколько глотков, не спуская глаз со старого Бирама и его сына. Те держались почтительно, не смея присесть на указанные им скамьи.

— Позови Батала! — крикнул князь стражнику, стоявшему за дверью.

Турки считали Батала злым гением князя Келеша. Поговаривали, что именно Батал возбуждает в князе дух непокорности и открытого бунтарства. Утверждали, что Батал одним своим видом внушает горцам ненависть к султану. Говорили, что это он, Батал, добивается княжеских решений, направленных против султана, что он всячески разжигает ненависть против султана.

Это было несомненной правдой. Немало пришлось потрудиться Баталу, чтобы возбудить князя против султана и убедить его в необходимости сближения с Россией. Келеш, в свою очередь, нуждался в советах Батала и любил его за преданность.

Батал вошел осторожно, словно за дверью подстерегала его опасность. Лицо прикрыто шерстяным башлыком, видны только глаза, сверкавшие лихорадочным блеском. Лишенные бровей и ресниц, они пугали своей неподвижностью.

В одной из стычек с янычарами, лет восемь тому назад, Батал попал в плен; его подобрали на поле брани полумертвым. Как только он пришел в себя, его стали пытать. Но что мог он сказать врагам? Что ненавидит их? Что готов всадить в них пулю? Нет, ничего приятного не мог сказать врагам храбрый Батал… И вот — два взмаха ножа, кривого турецкого ножа — и упали на землю Баталовы уши. «Свиные уши!» — крикнул янычар и бросил их в огонь. Дошел черед и до ноздрей. Их разрывали крючками. А Батал, стиснув зубы от боли, не произносил ни слова. Тогда были пущены в ход щипцы: они оставили неизгладимый след на щеках, вырвав куски мяса. Обессилевшего Батала бросили в речку, но он остался жить назло своим врагам. Только тогда, в сорок с лишним лет, Батал, наконец, по-настоящему понял, что такое султанское войско. Только в сорок с лишним лет он научился ненавидеть врага всем сердцем, всей душой. Долгие сорок лет, сорок потерянных лет!..