Евгений Левандовский - Огнем опаленные

— Ну, хорошо. Я к вам, Михаил Терентьевич, по делу. Мы с группой с Большой земли. Находимся километрах в тридцати от вас. Имеем двух раненых. Нужна связь с местным партизанским отрядом и необходим врач.

— В отряд вы сможете попасть к утру. Врач у них есть. А теперь давайте я угощу вас чайком, отдохнете немного, а там и в дорогу. Ну те-с, а как вас величать прикажете?

Михаил улыбнулся:

— Зовут меня Михаилом, фамилия — Звонарев.

— Ну, что же, Миша, дорогой мой тезка, давай чай пить.

Провожатого, рекомендованного Павловым, Михаил увидел еще издали. Недалеко от деревни, рядом с дорогой, мальчишка лет двенадцати пас козу.

— Здравствуй, Антон!

— Здравствуйте, дяденька. Вы откуда знаете, как меня зовут?

— Я, брат Тоша, все знаю. Вот иду и смотрю: парень козу пасет. У козы рога кверху, а хвост сзади и вниз торчит. Кто, думаю, козу в таком неопрятном виде может пасти. Конечно, Антон, больше некому.

— Вы от дяди Миши?

— Да, Антон, от него. И просил он проводить меня к Николаю Ивановичу.

— Тогда, дяденька, вы идите через деревню, а как пройдете ее, увидите слева густой ельник. Зайдите туда и подождите. Я быстро. Только козу к тете Оле отведу и догоню вас.

Лесными, только ему известными тропами Антон вел Михаила в партизанский отряд.

— Ты, Антон, в этой деревне живешь?

— Да, у тети Оли. Только она мне совсем не тетя, а так просто. Раньше я с дедом жил. А когда фронт проходил, его убило миной. Вот теперь и живу у тети Оли. Мама с папой поехали перед войной в Волоколамск — они там работали. Где теперь — не знаю.

Они помолчали.

— А вас, дяденька, как зовут?

— Меня, Антон, зовут дядей Мишей, как и того, что прислал к тебе. Как же ты, Тоша, не побоялся заговорить со мной? Не испугался полицейской повязки?

— Ну, да, что я маленький, что ли. Вы мне все сказали правильно, как дядя Миша учил и Николай Иванович. И про козу и про меня. Разве бы кто другой так сказал? А повязка что… У нас в деревне дядя Яков и дядя Федя тоже полицаями работают. Только какие же они полицаи, если они нашим помогают. И в отряд дорогу не хуже меня знают. Или дядя Миша. Он тоже у немцев работает. Все они партизаны, все воюют. Только меня все никак Николай Иванович в отряд не берет. Я даже пистолет себе достал. А Николай Иванович, как увидел, рассердился. Меня отругал и пистолет забрал. Ты, говорит, тоже воюешь. Каждый должен воевать там, где его поставили. Вот и пасу свою козу. Недавно немцы проезжали по дороге, так один из автомата застрелил козу. Сначала жалко было, а потом я обрадовался. Побежал к Николаю Ивановичу, думал — теперь-то он меня в отряд возьмет. А он нашел другую козу и опять меня послал к тете Оле.

— Эх ты, Тоша-Антоша. А я-то думал, что ты уже взрослый, настоящий партизанский разведчик.

— Какой же я разведчик? Вот сижу целыми днями с козой, а люди воюют, немцев бьют. Какой же я партизан, если даже пистолет у меня забрали.

— А тетя Оля, а дядя Миша, как по-твоему, партизаны или кто?

— Да, сравнили, дядя Миша… Его сам Николай Иванович слушается, а тетя Оля у него связная. И с нашими полицейскими она связь поддерживает, задания им передает…

— А ты что делаешь, когда козу пасешь — галок считаешь?

— Не, не галок. Смотрю, сколько и куда немцев поехало, сколько пушек, сколько танков прошло, потом все тете Оле рассказываю.

— Вот видишь. А ты говоришь — хочу воевать. Да разве ты не воюешь? Ты, Антон, не только связной, но и разведчик, а разведчик должен уметь воевать не столько оружием, сколько головой.

Только на рассвете Михаил с Антоном добрались до партизанского отряда. Михаил долго беседовал с Николаем Ивановичем — командиром партизанского отряда — и тем же вечером вместе с группой партизан вышел на свою базу.

Василий остался с двумя ранеными один. Остальные разошлись для выполнения разработанного им плана.

В первый же день он сделал два больших шалаша из елового лапника, еще раз пересмотрел все имущество, проверил боеприпасы, еще и еще раз просматривал карту района их будущего рейда. Старался представить все возможные пути отступления противника.

Особо тщательно изучал переправы через реки, железнодорожные узлы, каждую проселочную дорогу, возможные места скрытого прохода к ним.

Вечером на третий день подготовил на соседней поляне костер, подбросил в него две банки сухого спирта, чтобы быстрее разгорелся, а рядом положил несколько плащ-палаток, чтобы можно было быстрее тушить.

С двенадцати часов сидел у приготовленного костра, вслушивался в тишину ночи.

Василию с самого начала не хотелось оставаться одному, но он был единственный после гибели радиста человек, который хоть и плохо, но умел пользоваться радиостанцией и мог обеспечить связь. Правда, за эти дни он только трижды выходил на связь. Сообщил о принятом им решении, а потом подтвердил, что у него никаких изменений не произошло.

Штабные радисты, зная его возможности, медленно отстукивали ему коротенькие радиограммы.

Вот и сегодня во время дневного сеанса ему передали: «Жди сегодня в час ночи радиста, двух подрывников и санинструктора. Ждем связи сразу же после приземления группы, непрерывно до вашего выхода в эфир».

Василий посмотрел на часы. Было десять минут второго, а самолетов все не слышно.

Лапишев уже жалел, что послал Михаила. Зачем? Если пришлют еще столько парода, то незачем отправлять куда-то раненых. Их можно будет оставить на базе в лесу с санинструктором и радистом. Так будет вернее, да и ребятам спокойнее.

Без пятнадцати два Василий услышал в небе далекий, нарастающий рокот моторов. Прислушался. Да, это они. Василий из сотен других мог различить работу мотора У-2. Сколько он перелетал на них. И тренировочные полеты, и полеты на задания.

После войны этому самолетику обязательно должны поставить памятник. Сколько незаметной на первый взгляд работы он выполнял. Ему давали десятки смешных, а порой и обидных названий. Но этот «рус-фанера», как его называли немцы, продолжал обеспечивать разведку, связь, заброску разведчиков, бомбить немецкие передовые.

Василий поднес спичку, костер вспыхнул, и его заметили. С первого самолета приветливо заморгали бортовые огни, и Лапишев, затушив плащ-палатками уже ставший ненужным костер, стал подавать сигналы карманным фонариком. От первого самолета оторвался комочек, и почти сразу над ним с сухим треском раскрылся купол парашюта.

Самолеты подходили один за другим, и вот уже небо над поляной усеяно куполами. Василий начал считать. Шесть парашютов. Значит, два грузовых. С последнего самолета, просвистев, упали на край поляны два мешка, и Лапишев догадался — сухари. Это их так сбрасывали. Обвязывали мешки с сухарями досками и бросали.