Евгений Левандовский - Огнем опаленные

Чтобы проверить интенсивность движения, Сергей просидел полдня в густых зарослях ельника на опушке леса. К середине дня подошел еще один эшелон с таким же грузом. Теперь все ясно, можно идти дальше.

Деревня, к которой к концу дня вышел Сергей, словно вымерла. Большинство домов сгорело. Остались только два дома.

Возле сгоревшего дома показался мальчик лет десяти, а следом за ним — крохотная девочка, закутанная в какое-то тряпье.

Девочка ухватила мальчика за руку, и они медленно, как старики, еле передвигая ноги, пошли в сторону от деревни.

«Странно, — подумал Сергей, глядя вслед удаляющейся паре, — как они живут одни?»

На оккупированной территории тысячи детей были лишены крова. Горели деревни, гибли люди. Родители, погибая в горящих домах, выбрасывали на улицу детей, пытаясь сохранить им жизнь, и, умирая, надеялись, что хоть дети останутся жить.

Бомбили эшелоны с эвакуированными, расстреливали колонны беженцев. Оставались дети, много детей со страшными, наполненными болью глазами, видевшими смерть и страдания.

Многих детей брали к себе в семьи жители городов и сел, согревали и воспитывали их, но многие гибли на дорогах войны.

Встречал таких детей и Сергей. Вот и теперь с болью смотрел он вслед двум маленьким фигуркам.

На ночь Сергей устроился в густом ельнике, недалеко от станции.

На станции мелькали огоньки карманных фонарей, стояли эшелоны. Сергей решил пока ближе не подходить — можно наскочить на патруль, а до утра вряд ли что изменится.

Сергей натянул полупальто на голову и, прикрыв лицо полами, задремал.

Утром Сергей увидел, что в поселке живут гражданские.

Рано утром несколько человек медленно побрели в сторону станции — очевидно, на работу. Испуганно оглядываясь, закутав лицо платками, женщины шли за водой. Шли по два-три человека. «Боятся ходить в одиночку», — подумал Сергей. Он видел, что, прежде чем выйти из дома, они выглядывали из сеней, внимательно осматривали улицу и, только убедившись, что все в порядке, обменявшись с соседками одним им понятными знаками, одновременно выходили за ворота.

Сергей снял с себя маскхалат, зарыл его в снег и зашагал к поселку.

Медленно, чуть сгорбившись, шел он по улице вдоль железной дороги. На запасных путях стояло три эшелона. Один из них разгружался, остальные два, транзитные, ожидали отправления. Разгружали боеприпасы и тут же куда-то отправляли. Сергей зорко присматривался к номерам машин, эмблемам воинских частей на кузовах и дверцах кабин. Судя по всему, разгружали артиллерийские снаряды. Каждая немецкая воинская часть помечала свое имущество различными знаками, определяющими принадлежность к определенному роду войск и воинскому соединению. Это помогало разведчикам ориентироваться в собранной информации, делать правильные выводы.

Два других эшелона — один тоже с боеприпасами, а второй с танками — ждали отправления на соседнюю прифронтовую станцию.

Только вот принадлежность танков он долго не мог определить — танки были накрыты брезентом, и опознавательных знаков видно не было. Выручили три связных фургона радиостанций, и два штабных автобуса, также погруженные на платформы, но не покрытые брезентом, — на их бортах четко вырисовывались эмблемы воинских частей.

Сергей медленно шел вдоль улицы. Вдруг его остановил окрик:

— Эй, парень! Иди-ка сюда.

Сергей оглянулся. Возле дома двое мужчин старались вкатить по ступенькам крыльца бочку. Рядом у завалинки стояли два немецких карабина. На рукавах пальто — повязки полицейских. Один — высокий, сутулый, с темными волосами, вьющимися из-под сдвинутой на затылок кубанки, приплюснутым носом и черными, широко расставленными глазами, второй — небольшого роста, плотный, почти квадратный, с непокрытой лысой головой.

— Ну, что встал? — обратился к нему высокий. — Не видишь, что ли, люди умаялись. Иди подмогни.

Сергей подошел, и они втроем начали вкатывать по ступенькам бочку. Та не поддавалась. Едва поднявшись на ступеньку, проворачивалась, скользила и вновь падала на землю, вызывая яростную ругань полицейских.

Сергею надоела эта пустая работа и злобная ругань полицейских, и он, взяв валявшийся рядом обрезок доски, положил его поперек ступенек. Бочка легко вкатилась по доске на крыльцо, и они втроем втащили ее в сени.

Больше делать было нечего, и Сергей, повернувшись, пошел к выходу.

— Эй, парень, постой, — окликнул его все тот же высокий. — Ты кто такой?

Сергей повернулся к ним. Высокий зло смотрел на него.

— Да никто. Просто человек.

— Откуда взялся, спрашиваю, что надо в поселке?

— Прохожий. Я иду к тетке, — и Сергей назвал деревню, километрах в пятидесяти от поселка.

— Много вас тут шляется. А документы есть?

— Документы есть, а шляюсь потому, что дом сгорел, деваться некуда, вот и собрался к тетке — может, у нее переживу.

— Ну и вали отсюда, пока жив, — впервые за все время неожиданно высоким голосом проговорил квадратный. Он секунду помолчал, глядя на Сергея, и вдруг словно взорвался: — Вали, говорю, падло, пока не пришили. Ну…

Сергей повернулся и быстро пошел от дома.

Эту ночь Сергей ночевал в деревне. Дом, где он остановился, стоял на краю. Рядом — дорога, по которой проходили колонны автомашин. Немцев здесь не было, но был назначенный ими староста и несколько полицейских. В доме жили старик со старухой и их дочка — молодая женщина лет двадцати пяти с грудным ребенком и старшей дочерью — девочкой лет пяти-шести.

Впервые за эти дни Сергей ел горячее — на ужин была отварная картошка, капуста и огурцы. После ужина — чай. Правда, без сахара и заварки, зато горячий.

Сергей наслаждался теплом. Лежал на широкой лавке, на которую заботливая хозяйка постелила толстое ватное одеяло из лоскутов. Сон не шел. Вспоминался разговор за ужином.

Хозяин дома, жилистый, согнутый годами старик с большой бородой и умными серыми глазами, по-молодому зорко глядевшими из-под нависших лохматых бровей, расспрашивал Сергея — из каких он мест, куда идет, что видел по дороге.

Разговор шел об отступлении наших войск, о «новых порядках», принесенных фашистами, о старосте, полицейских.

Старуха, пристроившись напротив Сергея, прислушивалась к разговору, заботливо подкладывала ему то картошку, то огурчик.

Несмотря на свои девятнадцать лет, Сергей выглядел совсем мальчишкой.

— Родом-то ты откуда? — спрашивал старик.

— Из-под Калуги.

— Ишь ты, куда тебя занесло. И все пешком?

— Пешком. У меня тетка, сестра матери, тут недалеко живет. К ней и пробираюсь.

— А дома что же не сидел? Время-то сейчас вон какое, не очень находишься.

— Дома у меня теперь нет. Деревня сгорела.

— А родители где?