Джеймс Коззенс - Почетный караул

Скосив глаза на лейтенанта, капитан Дачмин со спокойным любопытством обозрел покрытое холодным потом лицо и остекленевший взгляд. Созерцание человеческого безрассудства во всех его проявлениях доставляло ему почти такое же удовольствие, как пиво и девушки. Ему никогда не надоедало наблюдать за этой неувядающей комедией под названием «хмурое утро похмелья». Он прекрасно знал, чего стоят все эти громогласные клятвы. Сколько существует мир, хмурые, комичные в своем раскаянии мужчины дают зарок впредь больше никогда не пить, но тут же, как только им становится лучше, нарушают его.

Вспоминая забавные номера, которые откалывал вчера лейтенант Петти, капитан Дачмин мог без труда представить себе дальнейший ход его мыслей и поступков — гораздо лучше, чем сам лейтенант. Петти искренне считал, что это в первый и последний раз; насчет того, что первый, Дачмин не сомневался, но вот насчет того, что последний… Лейтенант Петти молод и здоров, и уже завтра или даже сегодня к вечеру похмелье пройдет. И тогда он, по простоте душевной, взглянет на этот, казалось бы, уже раз и навсегда решенный вопрос с другой стороны. Разумеется, до такого состояния он больше никогда не будет напиваться. Это абсолютно исключено. Но все же нужно спокойно во всем разобраться. Дело ведь не в том, чтобы вообще не пить; главное — это не пить лишнего и не смешивать напитки. Теперь насчет девушек. Чертовски рискованное дело: всякий знает, что гораздо больше шансов что-нибудь подцепить от девиц такого сорта, чем от профессиональных проституток. Может быть, даже и к лучшему, что он вчера вырубился в последний момент. А если бы не напился, то вообще не стал бы с ними связываться. Ну а поскольку впредь он напиваться не станет, то без труда сможет избежать подобных предложений.

Итак, решено. Нет никакой нужды отказывать себе в удовольствии ощутить то восхитительное, ни с чем не сравнимое состояние — капитан Дачмин помнил, какая простодушная радость была написана на физиономии лейтенанта, когда тот стоял у стойки (как всякий порядочный человек, он не разбавлял виски), чтобы в обмен на пару долларов получить свою порцию отваги и обрести блаженство. Все правильно! Знай он вчера то, что знает сейчас, с ним ничего дурного не случилось бы. Вот тут ему и нужно было бы остановиться. Теперь, спокойно оглядываясь на события вчерашнего вечера, он ясно видит, что все началось только после того, как они пришли в это бунгало и стали пить ром; вообще-то от первого стакана особого вреда не было. Да он и не понял поначалу, к чему все идет, — обстановка в доме настраивала на самые благопристойные мысли. Даже когда Дачмин увел на веранду ту, с каштановыми кудряшками, а он остался с блондинкой, он еще не слишком представлял, как себя вести, и поэтому очень обрадовался, когда девушка снова подлила в его стакан, — ему было теперь чем заняться. Дачмин прежде в разговоре упомянул голубей, и лейтенант принялся ей рассказывать, как мальчишкой стал держать голубей и построил на крыше голубятню. Она подала ему стакан и села рядом с ним на кушетку. Дальше все оказалось проще простого, и вскоре он уже крепко обнимал ее теплое, нежное, сладко пахнущее тело; поначалу она хихикала и противилась, но постепенно ее сопротивление слабело, и наконец она позволила его рукам все вольности, какие только приходили ему в голову; а потом (он о таком и мечтать не смел) она не только не протестовала, но сама помогала ему, упрашивала, учила и даже настаивала… Нет, в другой раз он уже не вырубится как идиот, в другой раз он…

— Да ты не переживай, — фыркая от смеха, сказал капитан Дачмин. — Мы можем предпринять новую атаку — по просьбе общественности. Дело-то еще не закончено…

— Только без меня, — сказал лейтенант Петти. — Я больше в эти игры не играю. Кстати, я хотел бы извиниться за вчерашнее. Я, разумеется, очень благодарен за ваше…

— Да ладно, чего там, — добродушно прервал его капитан Эндрюс. — Не ты первый, не ты последний — разве можно угнаться за Дачмином по части выпивки. Да ты посмотри на него — двести фунтов живого веса.

— Двести фунтов жил и стальных мускулов, — уточнил капитан Дачмин.

Машина впереди остановилась, и Хиксу тоже пришлось притормозить. Капитан Дачмин открыл дверцу и вышел из автомобиля.

— Ну уж во всяком случае — не мозгов, — с неожиданным раздражением сказал капитан Эндрюс.

Пока лейтенант Петти выбирался из машины, Дачмин смотрел на капитана Эндрюса с удивлением, но по-прежнему с довольной улыбкой на губах.

— Мозгов? — спросил он. — А это что за штука? — Плечи его снова затряслись от смеха. — Совсем безмозглый, — пропел он. — Совсем безмозглый был мой ми-и-лый!

Автомобиль впереди тронулся с места, и Хикс тоже включил передачу.

— Эй, — крикнул вслед капитан Дачмин, — скажите Уитни, что я уехал на задание, ладно?

Натаниел Хикс повернул к отделу нестандартных проектов; взглянув на капитана Эндрюса, он заметил, что тот покраснел.

— Напрасно Кларенс думает, будто я против него что-то имею, — сказал Эндрюс. — Просто он иногда меня утомляет. Все время старается доказать, что другие ничуть не лучше его.

— А они лучше? — спросил Хикс и вырулил на стоянку позади здания.

— Во всяком случае, ты — насколько я мог заметить — не пьянствуешь и не бегаешь за каждой юбкой.

— Может быть, тут все дело в том, что мне просто не хочется, — сказал Хикс.

— Разумеется, — ответил капитан Эндрюс, — тут все дело в том, что тебе хочется. Каждый хочет то, что хочет. Я понимаю. Но ведь у людей могут быть самые разные желания. А он думает, будто все хотят того же, что и он, да только у них не хватает духу в этом признаться. То, чего он добивается, меня не интересует; почти наверное можно добиться того, ради чего трудишься.

— С каких это пор? — попытался поддразнить его Хикс.

— С тех пор, как существует мир, — серьезно ответил капитан Эндрюс. — Что посеешь, то и пожнешь. Если это не так, то жизнь вообще не имеет смысла.

Хикс поставил машину вплотную к ограде стоянки.

— Ты меня, конечно, извини, — сказал он, — но в формальной логике это называется софизмом и не является доказательством. Ты говоришь, что некоторое утверждение истинно лишь потому, что тебя сильно огорчит, если оно окажется ложным. Следовательно, истинно все, что доставляет нам удовольствие.

— Дело не в том, доставляет нам истина удовольствие или нет, — очень серьезным тоном сказал капитан Эндрюс. — Я вот что скажу. Я, например, лучше всего разбираюсь в математике. Там сразу видно, что истинно, а что ложно: либо ты вязнешь в груде неразрешимых уравнений, либо получаешь просто элегантное решение, и это, конечно, не может не доставить удовольствие. Разумеется, в жизни все гораздо сложнее. Я хочу сказать, что числа не врут, да вот вычислители могут оказаться врунами…