Григорий Дьяченко - Духовный мир

Телеология, кроме того, может выставить общие положения, пригодные к объяснению всех случаев нарушения целесообразности и для установки правильных отношений к ним: а) Не следует спешить приговором о нецелесообразности какого-либо данного явления, в виду ограниченного знания нашего о природе, отсутствия полного познания природы в целом и частностях», с полным и ясным представлением взаимной связи всех ее частей и явлений. Во всяком случае, авторитетность приговоров должна быть пропорциональна познаниям далеко не законченным. Очень может быть, что и селезенка имеет какое-нибудь значение в экономии организма» (см. у П. Жанэ, 270 и д.); на эти случаи Дарвин устанавливает такое положение: «мы слишком мало знаем относительно общей экономии организованного существа, чтобы с достоверностью решать, какие модификации могут иметь для него большую и какие меньшую важность» (ibidem, 271). б) Нелогично вообще от незнания цели заключать к ее отсутствию, особенно в области явлений органических, где целесообразность есть явление специфически – господствующее, а явления бесполезности – исключение. Законами индуктивного метода требовалось бы распространение и на данные явления принципа, хорошо объясняющего весь органический мир. «Если закон полезности и приспособленности органов оправдывается бесконечным числом случаев, то было бы совсем нерационально подвергнуть его сомнению из-за того только, что присутствие его не оказывается в нескольких случаях; ибо, по всей вероятности, оказывающийся пробел падает не на сторону природы, а на сторону нашего неполного знания» (Поль Жанэ, стр. 272). в) Возражения против целесообразности особенно бессильными оказываются перед телеологиею, стоящею на почве христианской религии, дающей наилучшие средства к правильному объяснению зла в мире, без ущерба принципу конечных причин. По смыслу христианского учения о Божественном Промысле, разнообразное существующее в мире зло (физическое и нравственное) не только не нарушает целесообразности, но дает случай для особенного торжества началу конечных причин; чудом всемогущества и премудрости Божией всякое зло, даже грех направляется к добрым целям, и из зла превращается в добро (напр., великое злодеяние на Голгофе); зло, таким образом становится в качестве средства для добра целесообразным. Непротиворечие существующего зла закону целесообразности вытекает не только из учения о Промысле, но и из учения об искуплении, особенно в связи с другими учениями, входящими в состав сотериологии, и из всего христианского миросозерцания в целом. По воззрению научно – философской телеологии природа или весь мир устроен для неизменного целесообразного продолжения своего существования. С точки зрения этой общей цели мира (его сохранения) болезни, борьба, страдания, смерть и т. п. суть зло, стоящее в прямом противоречии с целью мира. Но в христианстве на эти и подобные явления существует и может существовать иная точка зрения в связи с отличием в учении о последней общей цели мира. Таковою не признается сохранение мира в его status quo; сохранение могло быть целью мира лишь первичною – до грехопадения и появления в нем зла. С появлением зла первичная цель уступает место вторичной: она заключается в освобождении или искуплении мира от зла, не одного человека, но всей его твари, одинаково с ним разделяющей тяготу зла (Римл. 8, 19). Не сохранение этого мира, но новый мир с новым небом и новою землею чрез постепенное превращение этого мира (2 Петр. III, 13), вот последняя цель и задача мирового процесса, указываемые Откровением! С точки зрения этой цели не может быть и речи о нарушении принципа целесообразности существованием физического зла; напротив самое зло мира, направляемое Премудрым Промыслом служит целям трансформации (преобразования) мира, подобно тому, как смерть человека служит условием обновления тела (воскресения), гниение зерна в земле – растения [38].(Из кн. проф. богословия, свящ. П. Светлова: «Научн. доказат. божеств, хр. рел.»).

Мы не имеем намерения излагать здесь все те почти неисчислимые факты, которые с большой пользой констатируются обыкновенно в трактатах так называемой, физической теологии, и которые вместе с тем могут служить и в пользу целесообразности; мы ограничимся указанием и рассмотрением только немногих и главнейших из этого рода фактов в качестве примеров имея в виду главным образом те идеи, которые из них могут быть выведены.

Явления живой природы, имеющей несомненный характер целесообразности, можно свести к двум главным группам из коих одну можно назвать группою функций, а другую группою инстинктов. Первые из этих явлений (функции) можно определить как внутренние действия, органов…, а последние (инстинкты) как внешние действия этих органов и в особенности органов отношения. В рассмотрении функций мы обратим внимание главным образом на согласие органического механизма с функцией, а в исследовании инстинктов на согласие действующего механизма с тем следствием которое он должен производить; с нашей точки зрения самое поразительное в функции – это структура органа, а наиболее поразительное в инстинкте – это самое действие.

Из всех явлений приспособления самое поразительное представляет структура глаза в ее отношении к акту зрения. Тут природа должна была победить бесчисленные затруднения и выполнить бесчисленные условия [39]) для разрешения предстоявшей ей проблемы. Первое необходимое условие функции зрения есть существование нерва чувствительного к свету; это факт первичный, доселе не поддающийся дальнейшему анализу и потому неизъяснимый. Итак, для зрения необходим прежде всего нерв одаренный чувствительностью, и при том специфическою, совсем не похожею на чувствительность, напр., осязательную. Но нерв просто только восприимчивый к свету сам по себе мог бы служить только для различения дня и ночи; для различения же предметов со всеми их очертаниями или для зрения в собственном смысле слова необходимо нечто гораздо большее – необходим именно целый снаряд оптический, более или менее похожий на те оптические снаряды, которые выстраивает человеческое искусство. Вот что говорит об этом предмете известный немецкий физиолог Мюллер: «для того чтобы на сетчатой оболочке глаза могли отпечатлеваться образы предметов необходимо, чтобы свет идущий от известных, определенных частей внешнего предмета непосредственно ли или отраженно, приводил в действие только соответственные им части сетчатки, а это требует известных физических условий. Свет истекающий из того или другого светящего тела, распространяется лучами обыкновенно по всем направлениям если не встречает к тому препятствий, так что одна светящая точка освещает обыкновенно всю известную поверхность, а не одну только какую либо точку этой поверхности. Если (поэтому) поверхностью подверженною действию света, идущего от известной точки, служит поверхность сетчатки, то свет от этой точки должен вызвать в ней световое ощущение повсеместно, а не в одной только части ее; то же должно случиться и со всеми другими светящими точками, от которых свет падает на сетчатку». Легко понять, что при таком положении дела никак не могло бы быть зрения в собственном смысле, т. е. раздельного и определенного; потому что сетчатка воспринимала бы только свет но не образы вещей. «Чтобы внешний свет возбуждал в глазе образ соответствующий внешнему предмету, для этого безусловно необходимо, учит тот же физиолог присутствие особенного снаряда, который был бы устроен таким образом чтобы свет истекающий из точек а, Ь, с…, действовал только на изолированные точки сетчатки, расположенные в таком же самом порядке, и который бы не допускал чтоб одна точка сетчатки была освещаема разом несколькими точками внешнего мира» [40]).