Григорий Дьяченко - Духовный мир

Мы боимся утомить читателя, входя в такое же подробное обозрение всех частей организации, хотя между ними весьма мало найдется таких которые не привели бы к подобным же выводам и считаем достаточным указать только на факты наиболее разительные и решительные, именно:

Во 1-х на формы зубов – режущих, разрывающих и растирающих, которые так приспособлены к образу жизни животного, что для Кювье служили самыми решительными и характеристическими признаками животного, – на способ их прикрепления и прочность основания, так хорошо соображенные и с законами механики и с их употреблением на покрывающую и охраняющую их эмаль, в замен той костной плевы которая покрывает все другие кости, но для зубов не годится по причине своей чувствительности и нежности.

Во 2-х на надгортанник, служащий как бы дверью к дыхательному горлу, который опускается наподобие моста, когда пища входит в пищеприемное горло, и поднимается сам собою как на пружине, когда пища пройдет чтобы не прерывалась функция дыхания.

В 3-х на закругленные и продолговатые волокна пищеприемного горла, которые своим перистальтическим движением определяют движение пищи, – феномен из одного закона тяжести решительно необъяснимый: только благодаря этой механической комбинации глотание оказывается возможным, несмотря на горизонтальное положение пищеприемного горла [43]).

В 4-х на структуру сердца, так удивительно приспособленную к той великой функции, которую оно выполняет в организации, на его разделение на две полости правую и левую, без всякого сообщения друг с другом чтобы кровь не переходила из одной в другую, и подразделение их в свою очередь на две другие – ушки и желудочки, которых движения взаимно соответствуют таким образом что сокращение ушек вызывает расширение желудочков и наоборот; на концентрические и лучистые фибры, из которых состоят перепонки сердца, – фибры, действие которых не вполне еще известно, но которые, без всякого сомнения, содействуют тому двойственному движению расширения и сжимания (diastola и systola), которое служит движущим принципом кровообращения; – наконец на различные заслонки, из коих заслонка трех остриевая препятствует крови возвращаться из правого желудочка в правое ушко, а заслонки сигмообразные не допускают ее возвращаться сюда же из легочной артерии, точно так же как на другой стороне заслонка митрообразная препятствует возвращению крови из левого желудочка в левое ушко, а заслонки сигмообразные пропускают кровь в аорту, но не позволяют ей оттуда возвращаться. – Чтоб изъяснить без конечной причины столь сложный, и в то же время столь простой механизм – простой по единству принципа, сложный по множеству действующих частей, нужно допустить, что некая физическая причинна, действуя по данным законам случайно натолкнулась на самую совершеннейшую из всех возможных – систему обращения крови, что в то же самое время другие причинны, такие же слепые, произвели самую кровь и в силу других законов заставили ее течь в сосудах так хорошо расположенных и, наконец что эта кровь, обращающаяся в этих сосудах вследствие нового стечения обстоятельств по непредвиденной случайности, оказалась полезною и необходимою для сохранения живого существа.

В 5-х на аппарат человеческого голоса. «Изучая человеческий голос – говорит Мюллер – изумляешься бесконечному искусству, с которым устроен его орган. Ни один музыкальный инструмент не исключая даже органа и фортепиано, не может выдержать сравнения с ним. Некоторые из этих инструментов, как например духовые трубы, не допускают перехода от пиано к форте, а у других как например у всех ударных недостает средств поддерживать звука. Орган имеет два регистра – регистр труб духовых и регистр труб с язычками, и в этом отношении похож на человеческий голос с его регистрами – грудным и фальцетным. Но ни один из этих инструментов не соединяет в себе всех выгодных условий звука, как человеческий голос; голосовой орган имеет то преимущество пред всеми инструментами, что он может передавать все звуки музыкальной шкалы и все их оттенки посредством одной духовой трубы, между тем как самые совершенные инструменты с язычками требуют особой трубы для каждого звука [44]). Но кроме этого важного преимущества человеческий голос обладает другим еще более важным – именно способности артикуляции, которая стоит в такой тесной связи с выражением мысли, что мысль, по видимому, даже невозможна без слова: связь эта имеет не одно только философское, но и физиологическое основание, ибо известно, что паралич мозга всегда сопровождается более или менее полным отнятием языка.

Другой связный ряд фактов служащих основанием для теории целесообразности, представляет область явлений так называемого инстинкта животных. Констатировать этот род фактов для нас тем более важно, что аналогия между функциею и инстинктом, на наш взгляд должна служить самым главным основанием для доказательства целесообразности организма. Здесь не место излагать теорию инстинкта, и мы ограничимся только заимствованием у натуралистов того, что наиболее известно и вероятно относительно природы этой силы и ее различных видов.

«Главное, что отличает инстинктивные действия от действий сознательных или разумных – говорит Мильн Эдварс – это то, что они не суть следствия подражания и опыта, что они выполняются всегда одинаковым образом и по всей видимости не предваряются предусмотрением ни их результата, ни пользы. Рассудок предполагает суждение и выбор, инстинкт же, напротив есть слепое побуждение, которое заставляет животное действовать определенным образом; действия его хотя и могут иногда видоизменяться опытом но они вовсе не зависят от него [45].

И действительно, если против какой теории стали бы решительно все факты, то это против той, которая вздумала бы изъяснить инстинкт индивидуальным опытом животного. Вот например, что говорит об инстинктах пчел Реомюр: «Едва только успеют обсохнуть все части молодой пчелы, едва только крылья ее получат способность шевелиться, как она уже знает все то, что будет делать в продолжение всей своей жизни. Пусть не удивляются тому, что она так заблаговременно и так хорошо обучена; ведь она обучена Тем же. Кто ее создал. Она, по видимому, отлично знает что рождена для общества: как и другие пчелы, она вылетает из общего жилища и летит подобно им искать цветов, летит одна, вовсе не тревожась о том удастся ли ей возвратиться обратно в улей, хотя б это было с нею в первый раз. Если она впивается в цветок и извлекает из него мед, то это делает она не столько с тем чтобы подкрепить себя пищею, сколько с тем чтоб начать работу для общего блага, так как после первого же полета она приносит иногда сбор неочищенного воску. Естествоиспытатель Маральди уверяет, что он видел пчел возвращающимися в улей с двумя большими шариками этого вещества па крыльях в тот самый день, как они родились [46]»). Тот же автор говорит об осах: «я видел как эти мухи в самый день своего превращения улетали в поле и принесенную добычу разделяли между червями». Другой естествоиспытатель, между прочим говорит: «что делает моль, выходя из своего яйца совершенно нагою? Сейчас же после рождения она чувствует неудобство своей наготы, и это внутреннее чувство заставляет ее позаботиться об одежде, она ткет себе одежду, а когда эта одежда станет очень узка, то имеет искусство разрезать ее сверху и снизу и делать просторною, соединяя оба конца ее. Мать этого животного имела предосторожность положить яйцо его в таком месте, где новорожденное могло бы найти вещество и для своей одежды, и для своей пищи… Паук и муравей – лев еще не видели, а тем более не ели тех насекомых которые должны служить нм пищею, а между тем уже усердно расставляют им сети, делая паутину, копая канавы… Каким образом червь, который существует всего несколько дней и который с момента рождения находился в какой-нибудь подземной пещере, мог бы изобрести искусство прясть коконы, или приобрести его путем научения или примера? То же должно сказать и о тех животных которые высиживаются в песке лучами солнца; едва только вылупятся они, как тотчас же бросаются в воду без всякого проводника». «Известный Сваммердам делал подобное наблюдение над водяной улиткой, которую он сам вынул из матки вполне сформированною. Это маленькое животное, быв брошено в воду, стало сразу плавать, двигаться в разных направлениях и пользоваться всеми своими органами так же хорошо, как и его мать, и показывало равное с нею искусство, то уходя в раковину, чтоб погрузиться на дно, та выходя из нее, чтоб подняться на поверхность воды» [47]).