Мильхар - Прогрессивный сатанизм. Том 2

Хотя сам по себе догматический подход выражается в стремлении сделать какую-то идею незыблемой, догмы тем не менее постоянно меняют своё содержание при сохранении формы. Если догма существует в течение хотя бы нескольких поколений, то она, продолжая быть выраженной теми же словами, начинает постепенно и поначалу незаметно изменять своё значение. Поскольку для догматиков форма имеет намного большее значение, чем содержание (хотя они и любят на словах утверждать обратное), то они уделяют большое внимание сохранению так называемой преемственности, т.е. нахождению доводов, подтверждающих, что догма всегда толковалась точно так же, как сейчас (в несколько гротескной форме это показал Оруэлл в "1984" – в виде постоянного переписывания истории). Если же различие в толковании догмы в разное время слишком заметно, догматические идеологи начинают усердно доказывать, что именно сейчас догма понимается единственно правильным образом (пример – коммунистическая догма, которую нынешний генеральный секретарь всегда понимал правильно, а все предыдущие занимались искажениями, перегибами, волюнтаризмом и т.д.) С другой стороны, догматики часто вынуждены сами изменять смысл догм при сохранении их формы – например, чтобы не выглядеть совсем уж отставшими от времени. Так, в Китае реставрируют капитализм, называя это "социализмом с китайской спецификой", а некоторые христианские церкви не только смотрят сквозь пальцы на наиболее распространённые в наше время "грехи", но и прямо содействуют их совершению, например – венчая гомосексуальные пары. Ничего сложного: и из "Библии", и из Маркса можно при желании надёргать цитат, подтверждающих всё что угодно.

Вероятно, наиболее устойчивые догмы возникают на основе именно такой канонической литературы, которая написана в туманном стиле и в которой можно находить различные, зачастую прямо противоположные, утверждения.

Что первично: догматизм как способ имитации познания, или догма как основание догматизма? Исторический опыт показывает, что сначала появляется догматик, а потом уже одна из попавшихся ему на глаза идей становится догмой. Косвенным подтверждением этому служит то, что канонические тексты, на которых базируется догма, как правило, крайне неудобны в качестве пособий для изучения этой догмы.

Более того, самостоятельно изучающие эти тексты зачастую приходят к противоречащем догме выводам. Все средневековые ереси основывались на самостоятельном прочтении "Библии", а многие диссиденты советских времён стали таковыми, прочитав Маркса.

Поэтому всякий догматический канон обрастает толкованиями и комментариями, зачастую намного превосходящими его по объёму: сравните "Тору" с "Талмудом", собрания сочинений Маркса и Энгельса – с целыми шкафами, которые занимают труды Ленина и Сталина. А присущая догматикам психология нерадивого ученика, не готового к экзамену, объясняет их пристрастие к жанру катехизиса: дело тут не столько в однозначности ответов, сколько в ограниченности списка вопросов. С другой стороны (продолжая ту же аналогию): догматик хочет не просто сдать экзамен жизни, но и получить отличную оценку, гиперкомпенсировать своё отставание в знании окружающего мира и вызванный им комплекс неполноценности.

Поэтому догматик, например, гордится количеством прочитанной им литературы, а значение и важность любой книги измеряет количеством страниц. То, что он, прочитав, ничего не понял; что даже если бы и понял, то никакой практической пользы из этого чтива всё равно не извлечёшь – его не волнует. Галочка поставлена, теперь можно претендовать на более заметную роль среди последователей догмы. Догматик даже вообразить себе не может (поскольку воображение у него отсутствует), что ту же информацию можно получить через другую, "неканоническую" литературу, или вообще додуматься до неё самостоятельно.

Апофеоз догматизма – предмет "Литература" в советской школе: чтобы получить хорошую оценку, надо прочитать ограниченный набор произведений и повторить учителю то, что про них говорится в хрестоматии.

Вообще, взаимоотношение догматиков с литературой – предмет особого рассмотрения.

Самостоятельно мыслящий индивид стремится почерпнуть из книг новые факты и новые идеи, но догматики самому словосочетанию новые идеи придают негативную эмоциональную окраску, да и новые факты вызывают у них как минимум настороженность. Вообще, стремление к фактам, а не к идеям – есть показатель самостоятельности мышления, и наоборот: неспособность воспринимать факты без сопутствующего им готового объяснения в рамках существующих концепций – признак догматизма.

Когда догматик сам становится автором, его неспособность адекватно оценивать содержание и качество литературы выражается в патологическом внимании к форме и количеству, что отражает его подсознательные страхи и комплексы. Книга должна быть как можно толще и написана максимально "научным" (то есть наукообразным) языком – а то вдруг кто-то догадается, что количество мыслей в голове у догматика ограничено, а то, о чем он пишет – не наука. Кроме того, теоретический опус догматика содержит ссылки на как можно большее количество другой литературы, по возможности иностранной или давно изданной: чтобы, с одной стороны, продемонстрировать согласие с догмой всех народов во все времена, а с другой – поднять самооценку догматика, прочитавшего так много редких книг… (Сравните с докторской диссертацией Эйнштейна, в которой он излагает теорию относительности на 17 страницах, вообще не ссылаясь ни на какую другую литературу.) Характерным признаком господства догмы в обществе является ритуальное сожжение "вредной" литературы. Догматики привыкли считать, что мысли находятся в книгах, а не в головах, – поэтому они и верят, что вместе с еретическими книгами сгорают и еретические мысли.

Догматизм порождает особый жанр полухудожественной литературы, который можно охарактеризовать известной фразой: много шума из ничего .

Примером является и богословская литература, и опусы теоретиков фашизма вроде Мигеля Серрано, и некоторые образцы коммунистической публицистики. Общим в ней является изобилие пафоса и эмоций на пустом месте, туманный стиль изложения, за которым не видно никакого сюжета или идей, если они в этой литературе вообще присутствуют. Авторы такого догматического чтива и не собирались выражать ничего конкретного – только эмоции, прежде всего – щенячий восторг от своей сопричастности к догме. Кроме того, подобная литература призвана создать впечатление о якобы имеющейся возможности творчества в рамках догмы, а также представить догму более сложной и разнообразной, чем она есть в действительности, чтобы тем самым поднять самооценку её последователей.