Маша Трауб - Лишние дети

Я никак не могла привыкнуть к Зинаиде Петровне и решить для себя, какая она – добрая, злая, ласковая или равнодушная. Все знакомые мне взрослые, кроме моей мамы, были активными – они вечно куда-то опаздывали, не успевали, суетились. Одни смешно говорили – очень быстро, почти скороговоркой, как тетя Света, другие, как воспитательницы на пятидневке, – здорово играли в разные игры, где требовалось прыгать, ловить мяч. Даже Елена Ивановна развивала такую бурную деятельность, что успевала всем испортить настроение уже с раннего утра.

А теперь даже Антон Кудрявцев, которого Елена Ивановна считала «больным на всю голову», а все остальные взрослые говорили про него – «шило в попе», стал себя нормально вести. Обычно он не мог даже спокойно ходить, все время бегал по группе, сносил стулья, столы. Если его просили принести игрушку, он за нею несся, а не шел. Антону действительно тяжело давалось сидение на одном месте. Для него имелось особое наказание – просидеть по секундомеру на стуле пять минут. Если нас Елена Ивановна наказывала, ставя в угол, то Антона усаживали на стул. Для него это становилось пыткой. Он ерзал, пытался встать, снова садился. Сучил ногами, дергал руками, сползал со стула, снова на него заползал.

И вдруг Антон начал сидеть спокойно. Даже не пять минут, а все двадцать, пока мы что-то клеили и вырезали.

– Что это с ним? – спросила я у Стасика.

– Ему дают таблетки, которые успокаивают. Чтобы не бегал, – ответил мой всезнающий друг.

– Такие таблетки разве есть? – не поверила я.

Стасик не ответил. Он часто не отвечал на вопросы, которые считал глупыми.

Я наблюдала за Антоном. Он стал таким же, как Зинаида Петровна. А еще они оба напоминали мне диафильмы, когда ручку проектора крутишь медленно, а не быстро, и картинка появляется не сразу, а по частям. Антон стал очень странным – медленно ел, сидел все время, даже на прогулке не бегал. Это был не Антон, а лишь его оболочка.

Мне опять стало страшно. Неужели все родители недовольны своими детьми? Вот и родителям Антона не нравится, что он с шилом в попе, и они стали пичкать его таблетками. Значит, Антон, который перестал реагировать на то, что у него из носа текут сопли, что у него даже взгляд изменился и он выглядел полным придурком, им нравился больше? Я отказывалась в это верить. Ну ладно я. Привыкла, что мной все недовольны, а мама считает меня «трудной». Ладно Стасик, который и вправду как с луны свалился. Но Антон! Он ведь просто был веселым, шебутным, активным, радостным ребенком. Своей беготней заводил всех. Глядя на него, всем хотелось бегать и прыгать. Разве это плохо? Единственный живой человек в группе. Такой, каким и должен быть нормальный ребенок. А из него сделали даже не робота, а растение. Которое с виду нормальное, но ни на что не реагирует. Я подумала, может, и Зинаиде Петровне в детстве давали такие таблетки, что она стала заторможенной? Или это все из-за особенностей ее лица?

Наша новая воспитательница выглядела необычно. Я привыкла к острому, длинному, как у вороны, носу Елены Ивановны. К тете Свете, у которой имелся волевой мужской подбородок. К тете Розе с мягкими морщинами-заломами по всему лицу. Даже к Флоре Лориковне с удивительными глазами – слегка навыкате, огромными, вполлица. Но ни у кого я не видела такого лица, как у Зинаиды Петровны. Подбородка у воспитательницы можно сказать, совсем не было. Рот как-то плавно перетекал в шею. Глаза вроде находились на месте, но верхние веки нависали так, что казалось, она если не спит, то дремлет. К тому же я заметила косоглазие или как это там правильно называется. Одним глазом Зинаида Петровна смотрела на тебя, а другим – куда-то вверх и в сторону. Я первое время опасалась к ней близко подходить, потому что не понимала, каким именно глазом она меня видит.

И еще я заметила, что у Зинаиды Петровны нет никаких талантов. Я уже рассказывала, что у меня тоже особых способностей никто не выявил, и, если честно, очень от этого страдала. Ну не бывает же так, чтобы вообще ничего? Ну ни крошечного талантика не нашлось? Зинаида Петровна тоже не обладала никакими особыми навыками и умениями. Елена Ивановна все-таки делала аппликации, вырезала из бумаги настолько удивительные цветы, что мы рты открывали от восторга. И лепила она просто здорово. Воспитательницы на пятидневке, казалось, умели все и даже больше: и пели, и танцевали, и кукол шили. Тетя Света была мастером выпечки. Даже Люська не считалась бездарной – она умела шить фартуки, косынки, подшивала, латала, ставила заплатки так, что не заметишь, на каком месте зияла дыра, и вязала шарфы, свитера и даже платья. Она на работу ходила в платьях, которые сама себе связала. Сторожиха тетя Роза обладала даром варить такое варенье, что даже у тети Светы слюнки текли. Еще тетя Роза умела плести коврики и шить одеяла из кусочков ткани вроде заплаток. Это было очень красиво. Она набирала обрывки ленточек, тесемок и так их сплетала, что получался ковер, да еще и с рисунком. Ее одеяла мне очень нравились – много маленьких разноцветных квадратиков превращались в теплый, нежный узор. Я даже мечтать не смела о таком одеяле. Да, моя мама ничего такого рукодельного или кулинарного делать не умела. Но я считала, это только потому, что она не работала с детьми. А женщины в детском саду должны уметь делать что-то эдакое. Зинаида Петровна стала исключением. Она даже косы плести не умела. То есть умела самые простые, как моя мама, но не более того. Аппликации у нее получались так себе – даже Стасик лучше вырезал круги. Поделки из пластилина? Да мы в средней группе детского сада получше лепили. Просто удивительно, что и такие женщины-неумехи могли работать воспитательницами. Я опять расстроилась. Мне не за что было ненавидеть Зинаиду Петровну. Ее хотелось пожалеть.

К чему я все это рассказываю? К тому, что мои дальнейшие действия стали следствием всего того, что я пережила. Мне не хватало борьбы. Или я не знаю, чего еще. Не могу объяснить. Наверное, я оказалась не приспособленной жить в нормальных условиях и моя психика уже подверглась изменениям. Или я с самого начала, как все считали, была ненормальной. Трудной. Проблемной. Тяжелой. Нестабильной. Как только меня не называли. Только так я могу объяснить то, что сделала потом.

В свое оправдание могу сказать лишь то, что меня снова настиг комплекс девочки, которую никто не запоминает. Да, тетя Света, тетя Роза, Люська, Елена Ивановна, Валентина Павловна – они прекрасно знали, как меня зовут. Но лишь в силу обстоятельств. А Зинаида Петровна никак не могла запомнить мое имя. Впрочем, остальных детей она тоже не стремилась запомнить по именам – отворачивала край футболки, на которой была пришита бирка с именем и фамилией, и только после этого обращалась к ребенку. Но мне стало обидно – неужели Елена Ивановна оказалась права, и я настолько серая, что мое место – на заднем плане в роли гриба? Я себя ощущала уже другой. Совсем другой. Я поняла, что могу влиять на жизнь вокруг себя. Ведь я же уволила Елену Ивановну! Отомстила ей и за обидные слова, и за пощечину. На что еще я способна? Мне стало интересно проверить себя. А заодно и мир вокруг. Настолько ли он отвратителен, как я для себя давно решила? И настолько ли взрослые бестолковые и злые?