Наталия Терентьева - Ласточка

Ника пожала плечами.

– Не знаю, мама. Может быть, и поживу, паломницей.

Анна остро взглянула на нее.

– Давай в другой раз, дочка, хорошо?

– А сейчас ты меня гонишь? Я хочу пожить рядом с тобой, мама, и что-то понять.

Анна остановилась.

– Хорошо, наверно, это разрешат. Не стоит говорить, что ты моя дочь. Если ты хочешь пожить здесь пару дней или неделю… Наверно, можно. А потом…

Ника осторожно подняла глаза на мать.

– А потом, мама?

– А потом… – Анна чуть помедлила, прислушиваясь к себе. Потому что это можно сказать только в одном случае – если она решила. Она не знала сама, что она это решила. Но это так. – Потом мы поедем домой, дочка.

– А… – Ника, не веря своим ушам, боялась сказать что-то не то. – А… как же Бог, мама?

– Бог? – Анна слегка улыбнулась. – Бог, дочка, если он есть, он же не в монастыре. И не в церкви. Там, возможно, чуть ближе к нему. Мы точно не знаем.

– Ты… хочешь вернуться?

– Я уже вернулась. Пошли.

Анна твердой рукой взяла Нику за локоть, как держала когда-то ее маленькую, отдала ей свою сумку, взяв ее тяжелый рюкзак, покачав головой, но ничего не сказав, и быстро пошла к центральному входу в монастырь.

– Здесь такое удивительное место… – Ника обвела взглядом озеро. – Красота.

– Да, я сегодня увидела, как здесь красиво.

– Сегодня? А раньше не видела?

– Нет. – Анна даже остановилась. – Знаешь…

Она не стала продолжать. Вон там, полчаса назад, когда она плакала первый раз, когда убежал Виталик, она чувствовала, что где-то рядом Ника? Нет. Даже не думала об этом. Как она могла предположить такое? Но, наверно, все же чувствовала – тем, другим чувством, о котором мы ничего не знаем. Протянулась горячая, невидимая ниточка – от дочери, несколько часов сидевшей под стенами монастыря, которой сказали, что Анна уехала и неизвестно когда теперь будет, к ней, к Анне, с которой с болью, мучительно, как слой за слоем сходила в эти дни корка ее страдания, ее черного, беспросветного, невыносимого горя.

Что это такое – эта нить, связывающая людей, это странное состояние невозможности жить без другого человека, когда его боль, его жизнь становится важнее собственной? Этому нет названия, и некоторые называют это Бог. Можно назвать и по-другому или не искать никаких слов, но без этого мы не живем. Без теплого, горячего, мучительного стремления быть с кем-то. Отдавать ему все. Видеть каждый день или ждать встречи, живя – от встречи до встречи. Пытаясь не заглядывать вперед, моля, чтобы миновала горькая чаша, чтобы длилось и длилось то странное, необъяснимое, удивительное, что связывает людей – родных и незнакомых, что наполняет нашу короткую жизнь и придает ей смысл, что ценно без объяснений, что выше всего и важнее всего.

– Ты такая красивая, мам… – Ника провела рукой по волосам Анны. – Похудела, но очень красивая.

– Ты маленькой всегда хвалила меня за красоту, – засмеялась Анна. – А я только удивлялась.

– Чему?

Анна вместо ответа поцеловала Нику в лоб, для этого ей пришлось чуть привстать на цыпочки.

– Пойдем. Надо засветло уйти. Подождешь меня в саду. Скоро запоют ночные соловьи, они начинают петь, как только садится солнце. Еще долго будет светло. – Анна посмотрела на закатное небо. – Часа полтора-два. – Она перевела взгляд на Нику. – Правда, дочка? Ведь еще долго будет светло?

Ника, понимая, что мать спрашивает о чем-то другом, осторожно кивнула. Анна обняла дочь, и они вошли в монастырь. Дверь еще не запирали, привратник выглянул из каморки при входе, кивнул, узнав Анну. Ника сама взяла на входе в коробке платок, большой, полупрозрачный, голубовато-серый платок, повязала его на голове. Анна залюбовалась дочерью, покачала головой.

– Ты повзрослела, очень.

Ника пожала плечами.

– Пришлось, мам.

– Посиди здесь, в беседке. Я схожу за вещами.

– Я лучше похожу, это можно?

– Конечно, вход же для всех свободный. И выход тоже. – Анна чуть улыбнулась своим словами. – Да…

Навстречу им шла, конечно, Стеша, которая не могла пропустить такого потрясающего события, и ноги – или не ноги, а чутье, или не чутье, а те загадочные стёжки-дорожки, о которых мы догадываемся, но ничего не понимаем, – привели ее сюда.

– А… – Стеша не знала, что сказать, подскочила, встала рядом, переводила глаза с Ники на Анну. – Господи помилуй… Сестра твоя?

– Нет, Стеша, это моя дочка, Ника. Она ко мне приехала. Я сейчас возвращаюсь домой. Вот как раз иду к мать Елене, попрощаться, и к себе за вещами. – Анна коротко взглянула на Нику и ушла.

Ника проводила мать взглядом. Та шла, не оборачиваясь, тонкая, легкая, совсем по-другому, чем тогда, когда они приезжали с Антоном. Мать сейчас была похожа на птицу, которая точно знает, куда лететь, и быстро, стремительно перелетает с места на место, пикируя и снова взмывая.

– А… А… – Стеша сильно вдыхала и выдыхала, собираясь что-то сказать, да так ничего и не сказала, кивала, улыбалась, потом перекрестила Нику.

– Здравствуйте, – от неловкости сказала Ника.

– Здравствуй, здравствуй… – проговорила Стеша. – Вот… колокольня наша… приезжали даже сюда… вот… и храм наш… только ты на службу опоздала… – Она покачала головой. – Как же… опоздала… Я же видела тебя… Ты же приходила уже сегодня… На службу-то не попала…

Проходившие мимо монахини остро взглядывали на Стешу, взволнованно разговаривающую с Никой, кто-то молча быстро крестился.

– Не холодно тебе, сестра? – негромко бросила одна из них, легко дотронувшись до Никиного голого плеча.

Ника удивленно проводила ее взглядом.

– Брюки-то… нехорошо… короткие у тебя… колена видно… и вот еще это… – пояснила Стеша, взглядом показывая ей на плечи.

– Я не подумала, извините.

– Бог простит! – сердечно ответила ей Стеша. – Бог меня, знаешь, как учит всему! И прощает! И матушка Елена у нас очень добрая!

Ника вежливо кивнула, надвигая большой платок на плечи.

– Что ты, сестру Анну домой зовешь? – спросила Стеша, улыбаясь мелкими зубками. – От Бога домой зовешь? Меня никто не зовет, у меня здесь дом. А ты зовешь…

Ника, не зная, что на это ответить, кивнула. Стеша постояла еще около нее, быстро перебирая пальцами четки, и пошла прочь, не попрощавшись. Потом обернулась, размашисто перекрестила Нику, засмеялась и пошла, слегка подпрыгивая на каждом шаге, в подъезд, где скрылась Анна.

Ника смотрела на небо. Правда, очень красиво. Как будто специально нарисованный фон для такого важного вечера. Вот Игоря бы сюда, он ведь известный любитель красоты. Вышло бы романтично. Ника, ее лицо, которое он так хотел снимать, полупрозрачный платок, сползающий на плечи, потрясающий закат, купола, стена монастыря с резными башенками… И что бы он снял? Чем бы эту красоту наполнил? Или красоту не надо наполнять? Она действует сама, она сама – символ? Чего? Вечности? Мы, живущие такой краткий срок на земле, ищем вечности, стараемся ее постичь, дотронуться до нее хоть как-то, хоть в мечтах, в наших фантазиях? Наверно…