Андрей Олех - Безымянлаг

– Зимонин, твою мать, ты что, крался? – вскрикнула Зоя при виде инженера, внезапно возникшего на пороге. – Что за дурацкая улыбка?! Ты вообще у себя проветриваешь? Я чуть не задохнулась, пока тебя ждала.

– Форточки нет.

– Чего нет? – не расслышала Зоя, сидевшая за столом перед раскрытой газетой; рядом черной кошкой лежал брошенный полушубок. – У тебя здесь просто жутко. Почему ты не живешь в доме?

– Отсюда удобней работать, не надо добираться, до заводов ближе. – Стоять инженеру было тяжело, и он сел на кровать, глядя на Чернецову снизу вверх. – Ноги устали, столько пробежал за день, и все, кажется, зря. Ты слышала, что бригадиру каменщиков горло перерезали? Это из-за меня. Я виноват и не могу понять, что я сделал неправильно. Я все делаю как надо, и все становится только хуже и хуже…

– Хватит ныть, – отрезала Зоя, нервно постукивая папиросой по столу.

– Почему я тебя раздражаю? Я тебе безразличен?! – чуть громче, чем хотел, сказал Зимонин.

– Прекрати, что у тебя за страсть превращать все в драму? – поморщилась Зоя. – Если бы мне было на тебя наплевать, я бы здесь не сидела. Ты готов слушать, или ты предпочитаешь жаловаться?

«Пожалуйста, не говори ничего», – хотел сказать Зимонин, но промолчал.

– Сегодня в обед приехал Морозов, я слышала часть разговора, они с отцом обсуждали твой первый район. Я пришла предупредить. Саша, не делай глупостей, любой твой просчет – и ты лишишься должности. Делай, как они говорят, не строй из себя благородного…

– Да что я сделал не так?! – закричал инженер. – Почему ты так жестоко со мной разговариваешь?! Чем я тебе не угодил?!

– Зимонин, ты дурак. – Глаза Зои стали черными злыми точками, усмешка исчезла. – Ответь мне, как главный инженер своего района, ты успеваешь сдать все объекты к 1 января согласно приказу? Нет? Как ты думаешь, кто будет за это отвечать? Морозов? Берензон? За строительство отвечать будет мой отец, и один он, поверь мне, тонуть не собирается. Выбор у него небольшой, и он это прекрасно понимает. В лучшем случае его переведут куда-нибудь за Полярный круг с понижением, в худшем – сам понимаешь. Он постарается снять с себя всю ответственность, и первый, с кого он начнет, будешь ты.

– И что мне делать? – беспомощно спросил Зимонин.

– А что мне делать, ты подумал?! Когда я тебя увидела, решила: вот мой билет отсюда. Вот кто вывезет меня из этой ямы. А тебя не хватило и на полгода. – Зоя говорила раздельно и четко, каждым словом прокалывая сердце инженера. – Скажешь, я эгоистичная дрянь? А ты посмотри на себя. К чему привело твое стремление не испачкаться в дерьме? Ты в нем утонул.

– Ты права, я в дерьме и тяну за собой всех, кто рядом. Но мы выберемся отсюда!

Зоя скривилась, фраза прозвучала фальшиво. В комнате стало так тихо, что за урчанием турбины различалось, как гудит единственная лампа на столе. Чернецова встала, сгребая полушубок. Зимонин не зная, что еще сказать, вскочил и сжал ее в объятьях.

От тела шли волны жара, запах духов бил в ноздри. Зимонин почувствовал под ладонью шею, чуть влажную от пота. Рука инженера, лежавшая на ее бедрах, скользнула вниз под платье, наткнулась на застежку чулка, расстегнув ее.

– Прекрати, – сдавленно прошептала Зоя, но не оттолкнула.

Зимонин ощутил ее участившееся дыхание на своих губах, она расстегивала пуговицы на блузке, а у инженера никак не получалось отстегнуть вторую застежку. Из-за этой задержки Зимонин с испугом понял, что у него нет никакого желания, он выполняет действия механически и ничего не чувствует.

Сейчас она скажет: «У тебя не стоит». И зло ухмыльнется, и закурит, и уйдет навсегда. «Что же делать?» – взмолился про себя Зимонин. Раздался телефонный звонок.

– Надо ответить, – стыдясь позорной радости избавления, слишком быстро сказал Зимонин и отвернулся, чтобы не видеть лица Зои.

– А почему вы ко мне с этим обращаетесь?! Звоните в морг, звоните в оперчекистский! – выплеснул в трубку злость инженер и с грохотом опустил ее на рычаг.

– И это было важно? – с самой злой из своих усмешек спросила уже одевшаяся Зоя, обматывая красный шарф поверх меха.

– Нет, то есть да. На двадцать четвертом заводе сварщик разбился. Тело только сейчас нашли, – еще не понимая смысл этих слов, растерянно ответил Зимонин. – Куда ты уходишь?

– К Берензону, у него сегодня празднуют рождение сына Маркова.

– Это где у Берензона? – не понимая, спросил Зимонин.

– В четырехэтажках за лагерем, он там квартиру снимает, – как незнакомцу, объяснила Зоя и вышла без прощания.

– Как ты доберешься?! – выбежав в коридор, крикнул инженер.

– Пешком. Беспокойся за себя, Зимонин, – уже с лестницы ответила Зоя.

Инженер вернулся за стол и, закрыв лицо ладонями, тихо застонал. Жалость к себе была так велика, что не умещалась в голове. Мысли распадались, одна проблема заслоняла другую, и думать не получалось. Просидев несколько минут в полном отупении, Зимонин расправил помявшуюся газету и начал читать интервью с главным конструктором Ильюшиным. «Правительство высоко оценило… Советские летчики-соколы… Геройская отвага и блестящее мастерство». Вот одна строчка – «самоотверженный труд рабочих авиационной промышленности…» Это, интересно, к нему относится? Как будто интервью давалось в другом мире, где есть честь, отвага и доблесть. Год назад Зимонин был уверен в его существовании, а сегодня уже сомневается в мире собственном.

Надо, наверное, было поехать на двадцать четвертый завод, проводить сварщика в последний путь. В Безымянлаге стало еще одним хорошим человеком меньше, стоило инженеру с ним поговорить. Испытывает ли он жалость? Нет. Каждый день он видел, как выводят на работу обреченных зэков, слышал истории о несчастных случаях, обморожениях, болезнях, избиениях. И все рассказчики испытывали одно и то же глубоко скрытое чувство – радость: это случилось не с ними, их черед еще не пришел. Что теперь испытывает Зимонин, когда знает, что он следующий? Опустошение и усталость. Желание, чтобы все закончилось как можно быстрее.

Не зная, чем заполнить ожидание, инженер сложил все листы на столе в аккуратную стопку и переложил их в верхний ящик стола. Там лежала бутылка коньяка. Зимонин сделал небольшой глоток. Жидкость обожгла нёбо и не спеша растеклась по горлу, вызвав слезы. Инженер занюхал лежавшей на столе перчаткой. Второй глоток прошел легче. На третьем вкус уже не чувствовался. В желудке стало тепло, острые углы мыслей сгладились, страх отступал. Осталась еще половина, надо растянуть. Он убрал бутылку обратно в ящик, и в этот момент дверь кабинета открылась. На пороге стоял человек в форме ГБ. Проверка из Москвы. Только ее сейчас не хватало.

– Это вы! – не очень вежливо вырвалось у Зимонина.