Владимир Сотников - Улыбка Эммы

В доме Набокова была какая-то контора, но Киру Анатольевну здесь знали. Мы поднялись по парадной лестнице, походили по комнатам. В одной из них Кира Анатольевна сказала:

– Это детская. – Она помолчала и отчетливо произнесла: – «Колыбель качается над бездной».

Я вздрогнул.

На прощание Кира Анатольевна сказала:

– Не путайте страх с ожиданием. – Она улыбнулась. – Ну вот, опять совет. А я их сама не люблю. Боюсь, как лозунгов. Но ведь на них можно и не обращать внимания?

Мы тоже улыбнулись – как школьники, слушающие напутствие.

– Повезло тебе с Кирой, – сказал я Маше по дороге домой.

– А тебе?

– Чудо – это не везение. Но я боюсь наград.

Как отец, подумал я.

Я читал как исступленный. Казалось, мне открылось другое измерение. В этом новом мире, независимо от окружающей действительности, жили чувства и слова, их называющие. Как весенний пар над полем, как летнее облако над лесом, поднявшийся из действительности, рожденный ею, но уже живущий сам по себе, этот мир захватил меня. Я хотел к нему обращаться, думать в нем и чувствовать, говорить с ним и писать для него.

Что-то подобное я испытывал в детстве, когда ловил бабочку на лугу. Она перелетала, и я опять медленно приближался, рассматривая. Она трепетала и перелетала снова, и я, увлекаемый ею, забывал обо всем остальном, оказывался в мире бесконечного повторения легкого чувства, добавления к нему чего-то нового и радующего. Я уже не ловил, забыл об этом, и только боялся потерять ее из виду, боялся, что исчезнет мое чувство. Исчезнет новый мир, вдруг пронизавший прозрачный воздух.

Что-то подобное я испытывал в снах, когда летал, удивляясь, что не умею летать наяву. Вот же я лечу, успевал я подумать во сне, вот же я невесом и знаю, как чувствовать дальше, чтобы раствориться в этом новом пространстве, становясь его частью.

Что-то подобное испытывал мой отец, стоящий у своего дома, глядя в предрассветное небо.

Оказалось, быть знаменитым действительно некрасиво. Никто не поверит, что я это понял в двадцать три года. А может, понял сейчас, а тогда только почувствовал? А почувствовал я тогда неприятное несоответствие между собой и вниманием окружающих. К тому же сказывалось мое происхождение – деревенскую застенчивость еще никому не удавалось изжить. Во всяком случае, мне не нравилось, что я на виду, как манекен в витрине. Хотелось отступить обратно, спрятаться.

Когда на филфаке, куда я заходил за Машей, ко мне подходили какие-то люди с журналом для подписи, для автографа, я воспринимал это как какую-то ошибку. Нет-нет, все верно – журнал мой, я тот самый. Но в этом «тот самый» и таилось какое-то странное несовпадение, таилась какая-то ошибка.

Когда декан моего факультета пригласил меня в кабинет для знакомства, я даже растерялся – разве для этого вызывают?

– Оказывается, вы у нас знаменитость, – сказал он, вставая из-за стола и протягивая руку. – Приятно, очень приятно. Вы уж только не покидайте нас. Не думаете переводиться? Нет? Ну и правильно. Ведь Чехов тоже…

– Ну какая я знаменитость, – замялся я, перебивая.

– Вот и в университетской газете, и в городской пишут о вас. Читаем, гордимся. Продолжайте в том же духе.

Как ни странно, я шел домой и думал о том, что значат для меня эти слова – в том же духе. Я повторял и повторял их, и они выветрились, как пустые стручки акации, как шелуха.

Когда я пожаловался Маше на мое неуютное ощущение ото всего этого, то сразу вдруг испугался, что это самое обычное кокетство. Сейчас Маша станет меня уговаривать, а я буду отнекиваться. Она на самом деле сказала:

– Но это же нормально…

И меня вдруг прорвало.

– Что нормально? – чуть не вскричал я. – Я тебе рассказывал, как отец ушел из деревни среди ста тринадцати? Где сто одиннадцать? Где? Они бы тоже хотели говорить…

Я махнул рукой и отвернулся. Слезы?

Бедная Маша.

Она стояла у меня за спиной и обняла меня за плечи. И я, не оборачиваясь, потянулся назад всем телом, прижался к ней и вдруг ясно вспомнил, как в детстве любил стоять прислонившись к стволу березы возле дома. Как под защитой.

А потом случилось совсем другое совпадение. Жизнь не удержалась и доказала, что она не сильно изменилась с тех пор, когда жил мой прадед, жил мой дед, был молодым мой отец. Как будто какое-то огромное колесо, сделав еще один оборот, наехало и на меня.

Меня опять вызвали в деканат. В приемной секретарша подала мне телефонную трубку:

– Из какого-то журнала.

Но встреча мне была назначена почему-то в гостинице.

И вот я сижу напротив человека с бесцветными глазами, с длинным, как перевернутый восклицательный знак, носом, с приглаженными набок волосами и думаю – кто он? Неужели в журнале работают такие аккуратные люди?

Хотя нет, не так. Не совсем так. Обо всем я догадался почти сразу же. Почему, не знаю. Когда он представился: «Вадим Вадимыч, из комитета государственной безопасности», – я даже не удержался:

– Я так и подумал.

Он улыбнулся:

– А почему же? Ждали? Неужели за вами водятся какие-то нехорошие дела?

– Просто догадался.

– Что ж, это лишний раз доказывает, что я не ошибся. Вы не только талантливый человек, но и умный.

Особого ума тут не надо, подумал я. Это когда под лед проваливаешься, не успеваешь ничего сообразить. Почему-то я вспомнил, как в детстве шел в магазин по снежному полю, увидел стаю бродячих собак. Я посмотрел на них, они проводили своими мутными взглядами меня. Когда на обратном пути они догнали меня в поле и набросились, я совсем не удивился. Испугался, но не удивился.

И какая-то странная веселость вселилась вдруг в меня. Вот, думаю, и со мной это случилось. Я даже захотел про собак рассказать, но вовремя сдержался. Обидится этот Вадим Вадимыч.

– Мне нравится, как вы держитесь, – сказал он.

– А как надо?

– Нет-нет, все правильно. Волноваться нечего. И улыбаетесь правильно.

Он тоже улыбнулся, и мне показалось, старается скопировать мою улыбку. Старается быть на меня похожим.

– Все точно сделали, как я просил – прошли внизу, нашли номер и, главное, не опоздали.

– Ничего такого сложного…

– А я вот грешен, – засмеялся он. – Всегда опаздываю! Ничего не могу с собой поделать. Такая вот слабость. Смешно, не правда ли?

– Но ведь вы не опоздали.

– Перед вами здесь встречался с другим автором, – махнул он рукой. – К нему-то как раз и опоздал. Ждать заставил человека.

– Значит, мне очень сильно повезло.

– Вот, шутите. Значит, и правда не волнуетесь.

– Волнуюсь. Потому что ничего не понимаю. Жду, что скажете. Это же нормально?

– Конечно, нормально. Ничего особенного не скажу, потому что пригласил вас просто познакомиться.

– И все?

– И все. Другой причины нет. Ну и поговорить, конечно. Ведь с интересными людьми интересно и знакомиться, и разговаривать. А неинтересные люди пусть занимаются своими делами. Как говорится, мухи отдельно, котлеты отдельно. Ну так вот… Вы яркий человек, но мне кажется, недостаточно серьезно к себе относитесь. Недостаточно цените себя. Согласны?