Александр Смоленский - Укрепрайон «Рублевка»

Наконец минут через двадцать Лев оказался на нужной площадке. Потом без особого труда он добрался по узкому коридорчику до дрезины и увидел тоннель, уходящий в неизвестность. Изрядно потея и задыхаясь, Лев сумел раскачать рычаги дрезины и преодолеть первый, как ему казалось, самый трудный подъемный участок подземки. Он сразу пожалел, что не захватил перчатки, ибо быстро успел заработать волдыри. Но еще большие проблемы его ждали впереди: мало того что Лев вдруг остро ощутил самый настоящий приступ клаустрофобии, так еще дрезина, набирая бешеную скорость, понеслась под уклон без руля и ветрил. Журналист стал лихорадочно искать тормоз, дергая за какие-то рычаги, но тщетно, он не мог сдвинуть ни один из них.

«Наверное, заржавели! – пронеслось в голове журналиста. – Ну все, мне конец!»

Багрянский вдруг живо представил, как его коллеги по журналистскому цеху словно стервятники будут смаковать сенсационное сообщение о его гибели, дополняя официальную сводку своими досужими домыслами. В воображении нарисовались броские заголовки в столичных газетах – «Загадочная смерть в сталинском бункере», «Известный журналист стал очередной жертвой диктатора», «Смерть в царстве Аида»…

Багрянский вспомнил о фомке. Достав железяку из-за пояса и крепко сжав ее двумя руками, он попытался подложить ее под правое заднее колесо дрезины. Раздался чудовищный скрежет металла. Из-под колеса посыпались искры. Это было похоже на фейерверк. Фомка вмиг раскалилась и обожгла ладони. Лев от боли заорал нечеловеческим голосом, но фомку из рук все же не выпустил, ибо это был единственный шанс на спасение. До «конечной станции», то есть до кирпичной стены, оставалось метров двадцать. К счастью для журналиста, дрезина резко замедлила ход и наконец остановилась.

Дальнейший путь вконец обессилевшего Багрянского прошел без эксцессов.

…Когда Лев появился на пороге дома Духона, он был в полубессознательном состоянии. Лев практически не помнил, как он, что называется на автопилоте, прошел все подземелье, потом лесную дорогу, о которой ему говорил Демидов, и наконец достиг поместья друга. Он даже не удивился тому, что ни в бункере, ни на выходе из него его никто не встретил. Скорее всего, доктор Табачников не смог по каким-то причинам попасть на Рублевку и предупредить Духона.

Обалдевший от неожиданности Александр, завидев едва держащегося на ногах человека, протягивающего ему окровавленные и обожженные руки, поначалу явно не признал в нем давнего друга. Багрянский был похож на последнего бомжа. И только внимательно вглядевшись в лихорадочно блестевшие глаза, Духон, наконец поняв, что перед ним именно Багрянский, радостно заорал:

– Лева?! Ты откуда в таком виде?

– Саша, дай воды, – обессиленно упав в кресло, стоявшее в холле, только и смог вымолвить журналист.

Вернувшись в Москву после очередного саммита «восьмерки», президент пребывал в прескверном настроении. Его не покидало мерзкое ощущение оскорбленного самолюбия: «друзья» Жорж, Тони, Джордж весьма недвусмысленно позволяли себе колкости, намеки на нарушение прав и свобод в России. Строго говоря, ничего нового в этом не было, а одни и те же вежливые нравоучения и вопросики стали изрядно надоедать. Даже огрызаться не было никакого желания.

Обычно нарочито приветливые и улыбчивые коллеги по G-8 на сей раз все как один стали поглядывать на него как-то косо. У президента создалось впечатление, что если бы его западные коллеги не нуждались столь остро в российских газе и нефти, то, без сомнения, приняли бы самые жесткие экономические санкции против России.

Но особая досада была на самого себя, так как президент абсолютно оказался не готов к обсуждению ситуации вокруг этого идиотского карантина на Рублевке и не менее идиотского закона о временном управлении активами крупных собственников.

Первое, что он сделал, как вихрь ворвавшись в свой кремлевский кабинет, – это перерыл лежащие стопкой обзоры прессы, которые поступали к нему из трех различных источников. Его интересовала месячная аналитика, где должен был присутствовать резонанс по обеим конфузным темам. Но ни единой строки, обозначившей сколько-нибудь серьезное общественное осуждение, он так и не нашел. Но сказать, что президент не слышал об этом вовсе, было бы неправдой. Просто наваждение какое-то. Как только он куда-то отбывает, непременно что-то да случается.

Да, конечно, он сам подстегивал преемника к активным действиям. Мол, хватит быть как студень, надо и зубки показать где надо… Но чтобы трансформировать его указание столь заковыристым образом? Это очень, очень сильно нужно постараться. Причем не только Шатунову, но и другим.

«Вот вызову всех по очереди и спрошу. Только с кого начать? Хотя, надо полагать, уже кто-то дожидается за дверью. Ведь главное у них – не предвидеть, а предвосхитить! Это и только это их высшая математика. А что, если попытаться угадать, кто там, за дверьми кабинета стоит в низкой стойке, как на старте? Крутов? Шатунов? Любимов? Смирнов? Или Умнов? Как в покере: комбинаций много, а результата – пшик. Так все-таки кто? Тот и главный штрафник…» – Президент горько усмехнулся своим мыслям.

Он дважды прошелся по кабинету, словно заново привыкая к нему. Кстати, интересно, если вдруг он вернется сюда через четыре года, так же придется привыкать, как и после недельной отлучки?

– С приездом! – На пороге кабинета, как всегда без стука и приглашения, возник Илья Ильич Крутов. – Как прошел саммит?

Голос советника звучал подчеркнуто вежливо и вкрадчиво, что не предвещало ничего хорошего. «Сейчас преподнесет очередной сюрприз, – мелькнуло в голове президента. – Илюша страсть как любит преподносить сюрпризы». Он уже забыл, что собирался угадать, кто первым занял позицию в приемной, тот и самый главный карусельщик.

– Саммит прошел плохо, – односложно ответил президент. – А здесь, у нас, насколько я понимаю по твоему выражению лица, еще хуже? – Он сам не очень понял, спрашивает ли он или утверждает.

– Плохо или хорошо – делать выводы вам. Мое дело проинформировать.

«Странный тон для приятеля и к тому же советника», – озадаченно подумал президент, но промолчал.

– Пока вы отсутствовали, произошли любопытные события, – без предисловия начал Крутов и, не дожидаясь приглашения, сел к приставному столику. Возможно, он просто не был уверен, что дрожь в ногах не выдаст его состояния.

– Давай выкладывай, Илья, хотя меня уже ничем не удивишь. Не надейся. Как это у Сережи Есенина? «Кто сгорел, того не подожжешь…»

– Есенина я люблю… – растерявшись от неожиданной реплики «хозяина», пробормотал Крутов. Затем, собравшись, ровным, даже отстраненным тоном доложил: – Накануне состоялось совещание региональных лидеров нашей партии, ну, в смысле «Нашей силы», и на нем единогласно было принято решение выдвинуть от партии на декабрьском съезде кандидатом в президенты знакомого вам Ивана Савельевича Гудина.