Людмила Евсюкова - Сиреневый туман

Каждый из присутствующих съездил не по одному разу по роже соседа кулаком. Тот пытался отмахиваться и все равно стал похожим на освежеванную животину: в крови и ссадинах.

А что? Надоели всем его выкрутасы. Утром рано бежать на работу. А еще с хозяйством возиться. Итак ведь из-за дурака опоздали. Как бы неприятностей не отхватить от начальства.

Пока мужики разбирались с супругом, Лизка отползла к бесцветному, покосившемуся штакетнику, и сидела там, скукожившись. Женщины царапали садисту красную рожу со звериным оскалом по полной. Пусть не думает, что, обижая слабых, не получит отпор. Кто-то таскал за воротник, кто-то за рукав, а Тонька умудрилась схватить за патлы на голове, совсем, как он Лизу. Отыгрались на садисте за все нанесенные обиды и оскорбления в их и без того нелегкой жизни.

Нинка заглянула потом в налитые кровью Степкины глаза:

– Ну, как головомойка? Ты ведь такую ежедневно устраиваешь дома.

Давно пора поставить говнюка на место. Вырвать бы еще язык за гадости, которые говоришь о жене. Уж мы знаем цену каждому из подгорненских и михайловских! Ты- дерьмо по сравнению с супружницей. Тянет семью за двоих и не ноет, как ты.

Из толпы женщин послышался смешок тетки Мотри, потом громкий крик:

– Такому пакостнику и женилку следовало бы оторвать, не только рожу набить. Да связываться с правосудием нет резона. Когда сходились, небось, клялся стать опорой и быть с Лизкой в радости и горе до самой смерти? А на самом деле что?

– Изверг поганый. Бабе жизни никакой. Тьфу на тебя, Степка! Бог все равно накажет! Вот увидишь!

Накал страстей пошел на спад и, наконец, совсем иссяк. Все, что думали, высказали семейному тирану. Он сидел теперь на пыльной дороге в кругу односельчан. Отдышавшись, пьяный дебошир поднялся, становясь на колени и опираясь на руку, и выдохнул из себя все зло, что в нем накипело:

– Дуры, бабы! Жаль, чужие. Уж вправил бы вам мозги.– Оттолкнул с гневом стоящих ближе других.

– Да мы б с тобой рядом и нужду справлять не сели, гомнодав гремучий. Был бы умный, семью б содержал и бабе ночами удовольствие доставлял, а не налево шастал и мозги кулаками вправлял.

– Много вы понимаете, дуры безмозглые! Бабу надо держать в кулаке. Это главное в жизни.– Огрызнулся и поплелся, качаясь, к реке Чле, чертыхаясь про себя и костеря всех, кто стал участником и одновременно свидетелем его побоища. Сенька за ним.

Соседи кричали дебоширу вслед:

– Скатертью дорожка!

– Бог тебе судья!

– Иди, проспись! А-то, ишь, грамотей выискался! Любое воспитание с себя начинать надо.

– Учти: мы Лизку в обиду больше не дадим. Будешь дальше выкобениваться, получишь еще больше подзатыльников. Забудешь, как кулаками машут-то.

Растрепанная Лиза с одной стороны облокотилась об дерево, с другой оперлась спиной на чужой покосившийся от времени штакетник. Сидела на пожухлой осенней траве вперемежку с опавшими от ветра листьями, раскачивалась из стороны в сторону, зажав руками живот, и постанывала. Бабы, что постарше, бросились к ней.

– Что, болит? У, изверг!

– Еще как! – Сквозь зубы выдавила из себя беременная женщина и опять застонала.

– Может, ударилась обо что или Степка огрел по животу?

– Хуже, – промычала та сквозь боль.

– Куда еще хуже! Неужто рожать надумала?

– Угу, еще с полуночи. Потому и за Степкой поплелась.

– Лучше б ко мне пришла! Толку от твоего Степана, как от козла молока, – Злобно зыркнула Антонина в сторону, где был до этого Степан.

– Да кто ж знал, – прохрипела через силу Лиза и потеряла сознание. Голова упала на бок.

Нинка, завопила:

– Не умирай, Лизонька! Мы спомогнем, как могем.

Тонька стала трясти безмолвную Лизу за плечо:

– Кума, ты че? Неужто совсем скопытиться решила?!

Та молчала.

Антонина взревела во весь голос:

– Мужики, чего стоим? Кого ждем? Быстро за медичкой: одна нога тут, другая там.

Ответил сосед, чей дом напротив Степкиной хаты стоял:

– Так вона ж уместе с ментом укатила в город. Кажный выходной за развлечениями мотаются ить.

Зашумела, заголосила толпа:

– Что же делать теперь? Одним развлечения, другим хоть волком вой.– Лизка-то в отключке. Может, уже стучится в ворота на тот свет!?

– Да живая она. Живая. Но без помощи того и гляди концы отбросит, – шумно вздохнула Антонина.

– Мить, а Мить! Помнишь, прошлым годом к Петровне с соседнего хутора ты повитуху привозил. А сгоняй-ка за ней, – повернулась к мужу.

– Как пить дать, в гроб сыграет. Вот не было печали, твою мать, – заскрипел зубами Митяй, – так черти накачали. Ну, ничиво не поделаешь. Поехал ужо.

Быстрым темпом он зашагал на подворье, запряг лошадь и вскоре тишина и морозная свежесть раннего утра последних осенних дней наполнились его командами:

– Но, милая, поспешай! Не то горе будет. Дитя погибнет или сиротой при дурном отце останется.

– Бр-р! Посмотри, холодина какая ужо! Неравен час, так и снег повалит. Мужики,

подмогните Лизку-то в дом определить.– Наказала мужикам Тонька.

– А и то, бабе на сносях на земле никак негоже валяться. Можно ить и воспаление

подхватить. И Богу душу отдать тоже.

За время ожидания пообсуждали несносную Лизкину жизнь, тяжелый труд в колхозе, перемыли косточки алкашам да пьяницам, любителям поживиться за чужой счет, рассказали о проблемах в каждой семье и о детях.

Вскоре услышали скрип и звяканье цепей подводы, въезжающей во двор.

– Слава те, Господи, вот и спасительница явилась!

– А и как иначе? Дай-то Бог сил Лизке и дитенку. А-то ить всякое могет быть апосля таких побоев.

Повитуха осматривала избитую Лизу с бессильно свисающими с кровати руками – плетями и рассуждала:

– Если роды начались с полуночи и уже часа два-три баба в отключке, я здесь бессильна. Чем тут поможешь, когда изошла вся кровью и силы на исходе?

Антонина вздохнула:

– Так Митяй где-то с трех ночи таскал Лизу за косы по земле, дубасил и изгалялся, пока не отбили. А когда ушел, уже стонала она. Это часа в четыре, наверно, было. Может, и раньше началось, пока с этим олухом возились, не замечали недуга.

– Теперь уже шесть утра. – Рассуждала вслух избавительница.– Значит, два часа она в забытьи и большая потеря крови.

– Точнее три.

– Два или три часа – не большая разница. Только бы живой до фершалского пункта довезти. Уж помалкиваю про ребятенка. Вряд ли малявка оклемается. Горький вздох ужаса прошелся по толпе у дома от этих слов.

От реки вернулся Сенька:

– Сидит на берегу, судьбу клянет, слезы с соплями на рукава наматывает. “ Что ты за хрень такая?! – Говорит.– Не зря тебя кто-то Члой назвал. Не Вша, не Чаша, а ручеек змееподобный какой-то. Ни рыбы наловить, ни утопиться. И как мы детьми купались в тебе? Тут ведь воды даже под самое “ не хочу» нет.