Андрей Швайкин - ОК

Демон почесал огрызки рогов, выжидающе посмотрел на мрачного ангела, завернувшегося в раздумье в крылья. Тварь что-то нашёптывала Пихто, и дедушке это не нравилось: то и дело отворачивался от гада. Буфетчица напялила передник и затаилась с виноватым видом. Испуганный Филипп недоумённо смотрел на руки и моргал левым глазом – успел-таки получить сострадание, а Зет индифферентно обмахивалась крыльями. Железное спокойствие. Вот за что Василий любил коров там и уважал ныне здесь : невозмутимость в самых поганейших обстоятельствах.

– Вы логичны, сущность, – наконец произнёс ангел. – Однако очевидны и недоработки в законодательстве. Мы проведём заседание и будем рекомендовать Самому определить степень дозволенности «удовольствий» в транзитном пункте. Пока же ограничимся чёрной меткой каждому – она заблокирует подозрительные сделки. – У всех разом кольнуло в левый и в правый глаз. – Кроме того, в качестве наблюдателя за вашей пока неопределённой деятельностью за вами закрепляется тварь.

– Чё сразу я?! – завизжала тварь похлеще «буфетчицы».

– Заткнись, урод! – Демон довольно лыбился – прикомандированный и его достал.

– У меня же срок истекает, – жалобно заскулила тварь.

– Не беспокойтесь, срок продлим до окончательного разбирательства. На этом всё, коллеги! Всего доброго, сущности!

С лёгким дымком ангел, демон и Пихто растворились, оставив смешанный запах ладана, серы и плесени. И от поникшей твари фонило дешёвым одеколоном. Она стояла понуро, переминаясь с ноги на ногу, и Чечкина это радовало. Намного круче иметь информатора под боком, чем подленького стукача где-то в уме. Чем не «независимый директор» в успевшей заявить о себе агрессивной компании?

– Вот ещё! – буркнула тварь. – Я там по очистке главный и никакой вам не директор здесь! Я – уполномоченный!

– Да вы не стесняйтесь, – широко улыбнулся Чечкин и протянул руку. – И давайте знакомиться, что ли. Не тварью же вас называть. Василий, из Питера.

– Я… Иван Степаныч из… Какое вам дело?! Понаехали тут!

– Вот и славно, столица! Поздоровайтесь, коллеги.

Барон высокомерно поприветствовал кивком, а Зет обслюнявила чиновника шершавым языком. Того чуть не стошнило. «Буфетчица» под шумок ретировалась обратно в будку и посылала очевидные флюиды Филе. Чечкин победоносно взирал на команду. Предприятие состоялось! А ещё… Никто и не заметил, кроме него: перед тем как раствориться в воздухе, дедушка Пихто одобрительно подмигнул Василию… Большие перспективы обещал этот знак.

Чечкин умер от хот-дога в сорок четыре. Как умер (и умер ли?) его отец – не знал. Замёрз или замёрзнет. Бабушка умерла от вороха диагнозов в девяносто три. Дед погнался за петухом в восемьдесят семь, упал и больше не встал. Дядя пока не умер. Зря. Сильный и весёлый. В шестьдесят два разбил паралич. Видеть сильного и весёлого человека в памперсе – та ещё мотивация. Умер школьный друг – убили в Донбассе. Умер второй школьный друг – спился в Норильске. Умерла школьная любовь: стала проституткой, не дала. Или наоборот: не дала и стала проституткой. Не умер гнида-шеф, из-за которого он бросил журналистику, подался в пиарщики. За семьдесят. Может, и хорошо, что не умер. В конце концов, его гадство сделало Чечкина успешным. Кто-то ещё умер. Кто-то ещё не умер. Кто-то пока не умер. Всех не упомнишь.

Бытие барона повеселее. Умер на сцене, как подобает. Ну, не совсем как подобает, и не совсем на сцене. Отмечали шестидесятилетие. Филя принял лишку, нарядился в чужой костюм герцога – главного героя и свалился в оркестровую яму. Шея неудачно хрустнула. До больницы именинника не довезли… До того умер старший брат от неизвестной болезни – был медиком в Красном Кресте. Родители умерли задолго до того, как потеряли обоих сыновей. Отец умер бурно, раскроив кулаками череп штрейкбрехеру (но тот успел пырнуть в печень). Пьяненький. Не дошёл с заводской стачки. Сорок пять. Мама умерла тихо, на три года пережив мужа. Не проснулась. «Эмоциональное истощение», – сказали. Тётка взяла опеку над племянником. Умерла в девяносто ровно: перепутала на радостях БАДы с таблетками от давления. Самоусыпилась. Филя убивался. Любил тётю и искренне желал передóхнуть всем её недругам. Но из недругов никто не умер. Хотя врагов у живучей старушки было немало. Более обстоятельно об усопшем окружении, в том числе из бывших семей, барон предпочёл не распространяться. Заметил лишь, что большинство так или иначе смерти заслуживали. «Заслуживают», – поправился.

А у Зет всё скучно. На Z-15781/13 родственных связей как таковых не имелось: умирали, размножались по графику. Причём оригинально. Как только Z-корова достигала созревания через определённый Z-период, она оплодотворялась Z-дыханием случайной Z-коровы, чьё биологическое Z-существование подходило к концу. Дальше как у людей, но в определённых Z-отрезках: выносила, родила, выкормила. С момента, как маленькая Z-телушка отправлялась в самостоятельный фураж, у Z-родителя начинался Z-отсчёт вплоть до второй и последней интимной Z-связи. Ни перенаселения тебе, ни пищевого кризиса. Ни Z-войн, ни Z-грызни, ибо лишать жизни приговорённых с рождения «Z» – бессмысленно. «Мы не знали, кому когда умирать, поэтому загодя всем соболезновали и на всякий случай прощались». Чечкин растрогался и расцеловал бурёнку. Z-сирота же фактически.

А тварь Иван Степанович, к несчастью, жила. Или к счастью, поскольку у Василия на неё имелись отдельные виды. За литровой бутылкой виски (удалось выменять у Вареньки за дюжину состраданий) коммунальный босс протрепался о механизме прикомандирования с того света в этот . Гадёныш, оказывается, пребывал в глубокой коме по случаю пати в Сандунах и спора, кто кого пересидит под парком. Пересидели секретарша Элла и зам по экономике Миша. Думали, шеф дурачится, вывалив язык и вращая налитыми глазами под срамными утехами. Когда же сообразили, Степаныча уже оформляли в пограничном отделении транзитного пункта, где ангелы и демоны глумились над Мишиными трусами с черепушками: заботливая Эллочка успела-таки прикрыть начальство первым, что подвернулось. И пока извращенца откачивали в клинике управделами, здесь его определили в твари до окончательного решения Самого. А поумирало вокруг твари столько, что и перечислять устал: целое колено ушло, за исключением обормота-племянника. Его как будто любил… Ни детей, ни друзей. Коллеги умирали, когда секретарша собирала деньги или приносила текст соболезнований. Тревожно умирали сверху – лично беспокоился, лично заказывал дорогие венки. И очень боялся, что умрёт Сам. Каждые поминки – как репетиция.