Ольга Крупнова - Ветер.mail.ru

– Нет, мам, спасибо. И дома кто-то должен съесть все, что наготовила, и Саша не захочет оставаться, ты ж его знаешь.

– Знаю, тут уж не поспоришь. Ну, не будем его расстраивать, будь молодцом, Санечка.

– Я стараюсь. Нам надо собираться, мамочка. Темнеет как быстро, смотри.

Саня пошла в комнату, где был накрыт пестрой скатертью стол, но еще не расставлены тарелки. Папа с мужем о чем-то приглушенно говорили, а Вовка сидел на противоположном краю дивана, естественно, уткнувшись носом в телефон. «Пойдемте домой», – сказала Саня своим. Никто не отреагировал, и Саня, выйдя из комнаты, хотела уже одеваться, но затормозила в тёмном конце коридора у приоткрытой двери.

Она протянула руку и наощупь нашла выключатель в комнате, из которой словно бы сегодня вышла в утро своей свадьбы. Вспыхнула одинокая лампочка под оранжевым абажуром с бахромой. Полосатый коврик вел к узкой тахте с тремя подушками, у изголовья стоял торшер, за ним книжный шкаф – Саня наизусть помнила расположение книг на полках. Но на письменном столе больше не было стопок тетрадей, неизменных спутников ее студенчества, и стояла единственная фотография в рамке. Седой старик на ней смеялся так хорошо и искренне, радуясь солнечному дню, высокому летнему небу, любимой внучке, хохочущей над какой-то из его шуток, и от смеха с трудом удерживающей фотоаппарат. Думали тогда, что фотография не получилась, а когда проявили пленку – она одна и вышла, остальные засветились почему-то.

Саня тихонько вышла из комнаты и окончательно и строго позвала своих одеваться. Под дружное родительское «берегите себя!» они отправились домой провожать уходящий год.

01.01.2013 Настя

Недорогой дневник, как нелепо устроена наша жизнь.

Не всегда, конечно, но сегодня – однозначно. А что еще можно думать о жизни, когда рядом с тобой лежит красивый, пьяный, голый мужик и непробудно спит? А ты трезвая, в кружевной ночнушке, и сна ни в одном глазу. Причем оба мы сделали ради этого момента все, что могли.

Вчера, пока ехали сюда, я спала всю дорогу в Мишкиной машине. И когда приехали, выпили чаю, я опять рухнула спать – сказались дедлайны и избыток свежего воздуха. Разморило. А Мишка все это время где-то бегал, что-то организовывал новогоднее. Конкурсы готовил, концертом занимался – сказал, что каждый год с этим помогает, и вообще хотел быть в тонусе. Бодрился, видите ли. Потом мы немного погуляли по лесу, а потом соседки по домику позвали в сауну. Я и пошла. А Мишка, как выяснилось, тоже пошел, только в другую, с мужиками. Мы-то в нашей дамской сауне мазались медом с геркулесом и употребляли апельсиновый сок, а мужики у себя… ну, понятно. После сауны меня снова срубило, прямо в кресле. Еда, камин, плед, коньячок в чай – Мишка и позаботился. А сам опять что-то налаживал, репетировал. В общем, к полуночи я была бодра как огурец. И Мишка вполне еще был ничего – мужчина ведь, суровый, стойкий и несгибаемый. Повеселились мы на славу – плясали так, что пол ходуном ходил, стол подпрыгивал. Компания хорошая оказалась. Концерт, конкурсы, петарды – все весело. Даже я выползла стишок прочитать, хотя Дедушка Мороз за так подарки отдавал, но мне прямо ужасно захотелось на табуреточке постоять. Когда Мишка меня на табуреточку подсаживал, уже можно было догадаться, да… но я-то решила, что это все азарт с весельем, подумаешь, пару раз табуреточку опрокинули… Я ведь не пила почти. Специально. Не хотелось потом вспоминать, что там спьяну было. Хотелось, чтоб красиво. И когда мы с Мишкой решили, что коллективного праздника с нас хватит, пора перейти к уединенному, Мишка тоже еще был ого-го какой орел. Донес меня до кровати, почти не уронил, порычал, стоя надо мной на четвереньках… мы даже стянули с него всю одежду, а потом я пообещала стриптиз и убежала в ванную надеть приготовленную ночнушку и шикарные трусы… когда выбежала, мой герой уже храпел. А у меня, наконец, хватило ума понять, что богатый аромат дорогого алкоголя отнюдь не разлит в воздухе повсеместно, как атрибут праздника, что он очень даже конкретно витает вокруг Мишкиного летаргического тела.

Увы, наши с Мишкой способы держаться в тонусе оказались катастрофически различны. Но мой лучше, я считаю. Шесть утра. Вся турбаза спит. А я сижу у окна и хоть бы раз зевнула.

Вот что мне теперь лучше сделать? То ли, когда Мишка проснется и взбодрится, смотреть на него сумасшедшими томными глазами и твердить, что никогда еще в жизни, ничего подобного, сплошной восторг и надо непременно так еще раз, а лучше не один раз, а всегда… то ли порезать и выпачкать кетчупом простыню, положить рядом с Мишкой нож, спрятать все мои вещи и свалить с турбазы погулять пару часиков… А когда вернусь, можно как раз исполнить пункт номер один.

Ох, да ладно… никуда я не пойду. Там темно и холодно. Снег сыплется. На внешнем подоконнике уже такие насыпи блистают, и узоры на стеклах, как после настоящей Снежной Королевы. Сквозь них зеленый свет льется и золотые искры вспыхивают – от фонаря на дворе турбазы. А что там дальше, за турбазой, не представляю. Гуляли мы вчера, словно в полусне. Мне только и запомнилось – сугробы, сугробы, сугробы и елки в белых шубах. Сыро немного, пасмурно, холодно, тропинка подтаяла чуть-чуть. Отсюда, из теплой комнаты, ночью в сугроб совсем не хочется. Может, когда рассветет.

И тоже ладно, хватит уже себя отвлекать разговорами. Села записать сны про папу, так давай – пиши.

Подумала вдруг, что меня все с ножами-то плющит? Не буду Мишке нож подкладывать. Хватит с меня придури, что сама приходит, придумывать и умножать не буду.

Начну лучше дозволенные речи.

Папа начал мне сниться, когда умер. Сразу после смерти и начал. Эти первые сны – они меня тогда измотали. Не помню сюжетов. Их толком и не было, вроде. Просто папа в тех снах приходил жить домой. Мертвый. Навсегда. Приходил, садился где-нибудь у стола и сидел – большой, темный, удушливый. Ничего не делал, не говорил, но от его присутствия мне становилось невыносимо. То ли сам он так страшно тосковал, то ли я из-за его прихода – не понимаю. Мама в снах радовалась, а я металась, не зная, что делать и как выдворить его туда, где он должен быть. Не имело значения, что он мой папа, – он был мертвецом. Он не должен был находиться среди живых. Его возвращение вдрызг ломало мир. Я просыпалась в холодном поту и хватала с полки «Декамерон». Потом уже и не хватала, просто клала рядом на кровать. «Декамерон» меня успокаивал – живые истории о людях, текст, переполненный жизнью, словно способный отогнать дух мертвечины. Ничего другого у меня придумать не получалось. Днем все было сносно – мама горевала, конечно, и пилила меня за то, что я не горюю во всю ивановскую. Учеба, дела отвлекали и занимали время. И все время очень хотелось спать. Я засыпала буквально везде – на лекциях, в транспорте, за столом. Прикрывала на секунду глаза и немедленно отключалась. О том, чтобы не лечь ночью, и речи не шло. Я ложилась, сжимая в руке корешок книги. Такая у меня была магия – веселые слова магистра Боккаччо.