Ольга Крупнова - Ветер.mail.ru

Попробую сказать.

Эти сны про папу. И еще вот про Саню недавний сон. Я не могу представить моего папу с ножом, не могу представить, что он идет меня убивать. Ничего подобного в нашей с ним жизни не было. Ну да, он не сильно охотно со мной и сестрой общался, да, мог сказать что-нибудь унизительное типа «девки-дуры, что с вас взять». Но он никогда никого из нас даже по попе не шлепнул, не говоря уже о том, чтобы гоняться следом с ножом или подкарауливать. И при всем том ощущение, что он мог сделать нечто ужасное, не покидает меня. Может, что-то все же было? Что-то, чего я даже не видела, но сны пытались мне показать. Что-то, что мне дано узнать вот таким способом. И о Сане тоже, хотя из ее писем ничего такого не следует, но мне все кажется, что-то там с ней творится неладное, какой-то фоновый шум за ее словами. Что-то, что она тоже о себе не знает? Или знает, но постаралась забыть?

Я не думаю, что надо прямо сразу предполагать убийства, особенно кровавые и расчетливые. Но насилие? Сумасшествие? Тайные недобрые дела? А против кого? Ну, с Саней в ее семье что-то случилось, это понятно. А у папы? У нас с папой, если он все время ходит с ножом за мной? Он что-то страшное делал со мной? Нелькой? Мамой? Изнасиловал?

Блин, вот так напишешь, и подумаешь – слава Богу, что ни папа, ни Саня этого не прочитают. О чем я вообще, а?

Но почему тогда снится, и ладно бы – один раз, а снова и снова? И шкаф еще этот, вот что за шкаф? У нас дома отродясь никакого такого шкафа не имелось. Панели резные, дверцы с латунными ручками – как изогнувшиеся птицы, на одной ручке синяя полоса. Старинный. Голова просто пухнет, как шкаф во сне вспоминаю! И самое нелепое – я хочу в него!

Стоп машина.

Вот что я хочу сказать. Мне важно понять, насколько эти сны – не фантазия и не случайность. А еще – не случайность, что они снятся мне. Я, конечно, люблю тайны и загадки, но больше всех тайн и загадок мне дорога приходящая вместе со снами надежда. Я думаю, если я вижу такие сны, значит, я что-то могу? Что-то большее, чем просто тянуть лямку и незамысловато существовать? Значит, мне – именно мне, напрямую, не через кого-то – приоткрывается кусочек загадочной вселенной, который, мне казалось раньше, доступен только другим, а я получаю свои крохи через них – через Татку, через прочих творящих друзей. Кусочек таинственного мира, в котором есть очень большие страхи, но и радость так велика, что с лихвой окупает все.

Раньше у меня получалось хоть прикоснуться к этому счастью. Сейчас, мне кажется, у меня снова есть такая возможность. Я не знаю, так это или нет, но хотя бы попытаться я могу. Хотя бы понять – действительно ли мои сны говорят о чем-то настоящем, пусть и ужасном? Кстати, не все об ужасном. Но эти – про папу, про Саню, мне кажется, хоть их я могу попробовать проверить.

Придумать бы еще, как. Прийти, например, к Нельке? «Нелечка, не припоминаешь ли ты, чтобы наш папа кого-то прирезал?» Или написать Сане: «Миль пардон, камрад Саня, не поделишься ли со мной часом, что ты натворила в жизни своей ужасного, я ведь все равно догадалась. А то, понимаешь, сны снятся, в которых ты и мой папа – оба вы хотите меня убить».

А может, потому и хотят, что догадалась?

Ох, нет, всё… я на сегодня кончилась. Опять пургу начинаю гнать. Не могу больше. Спать наконец-то захотелось. И руки дрожат. Холодно как сидеть у подоконника.

Остальное позже. Позже, позже, позже. Днем погуляю в лесу, подумаю. Сугроб по росту поищу. Можно у Мишки спросить, что он про сны думает. Не про мои, конечно, вообще про любые. Хотя у него это, наверное, как-то по-другому. Но вдруг что-то полезное думает?

Посапывает себе. Умилительно даже. Пойду сейчас, заберусь, вся такая холодная, к нему под теплый бочок – или отомщу, или согреюсь.

Доброго утра, недорогой, не попадайся никому, слышишь? Мне неловко будет за то, что в тебе понаписано.

01.01.2013 Саня

Самое тоскливое в беременности – предопределенность. Тело как отлаженный механизм изо дня в день выполняет пункты заложенной в него на сорок недель программы по взращиванию внутри себя ребенка, и в этой появившейся целесообразности больше не принадлежит тебе. Беспредельная радость, нежность, истома начала программы по ее завершении приведут к боли – столь же невероятной силы. Боль настолько невыносима, что мозг не выдерживает и отключает тело от сознания. В спасительной черноте смерть уже не страшна, она – избавление для себя и ребенка, и его, как виновника боли, уже не жаль. Но тело, как хорошо настроенный инкубатор, завершает выполняемую программу, на очередной конвульсии схваток между ног проталкивается нечто оформленное, и вот он, наконец, – младенец, похожий на настоящего, но неприятно сизый и мягкий. «Мальчик! Мальчик родился!». И здравствуйте, бессонные ночи, запах кислого молока от рубашки, разрывающиеся от тяжести груди, тошнотворный запах памперсов, привычное движение рук – трясти, укачивать, месяцы, долгие месяцы беспомощности, а все от тебя непременно хотят материнской нежности, супружеской страстности, дочерней жизнерадостности…

Нет, надо попробовать думать о радостных моментах, о том, что чувствуешь, когда впервые в бок тебе толкнется остренькая пяточка… Да при чем здесь пяточки, если это все – все! – заканчивается одним и тем же. Невыносимая боль. Невыносимая. Не хочу больше.

Саня проснулась окончательно. На улице все спало. Ни одно окно в доме напротив не светилось в голубых сумерках новогоднего утра, дворники не скребли лопатами по асфальту, машины, густо приткнувшись друг к другу, спали на парковке, и даже птицы, напуганные ночной канонадой, не стучали клювиками у кормушки за окном. Полная тишина и покой. Спал Сашка, разметавшись на две половины дивана, от Вовки не было слышно ни звука. У Сани ныла нога, теперь очень чуткая к переменам погоды, а погода ощутимо заворачивала на холода. Болела отлежанная за ночь спина, ощущались последствия ночных супружеских нежностей, которыми щедро в последнюю ночь уходящего года одарил ее Саша. Снова засыпать с этими мелкими болячками и погружаться в тягомотность предутренних снов уже не хотелось. Саня постаралась как можно незаметнее встать, накинула халат на ночную рубашку и пошла на кухню тихо заварить себе кофе в обход домашних традиций.

Она всегда любила первое января за неспешность, за ленивое подъедание новогодней еды, за то, что можно без угрызений совести ничего не делать, – официальный праздник лени. Сейчас ей не хотелось свое утро делить со всеми, и она прикрыла дверь, чтоб кофейный аромат не разбудил спящих. Сане важно было именно сейчас побыть одной. Она до сих пор, как в детстве, предпочитала верить в то, что первые двенадцать дней января перед таинственным старым Новым годом обладают неким сакральным смыслом и определяют настроение месяцев грядущего года, поэтому ей совершенно не нравилось начавшееся утро и хотелось если уж не исправления, то хотя бы какого-то рационализма. Саня заварила себе кофе по-быстрому, прямо в чашечке, достала из холодильника кусок «наполеона» и попыталась осмыслить то, что ей снилось.