Лариса Райт - Алая нить

– Значит, «четыре драгоценности ученого» [67] уже не способны вывести тебя из тоски?

– Смеешься? Как мне рисовать? Я, конечно, могу поводить кистью по бумаге, но рисунок останется безжизненным.

– Почему, Соня?

– Потому что в данный момент у меня нет душевной гармонии, я напряжена, озабочена, а беспокойный каллиграф никогда не создаст ничего хорошего.

– А ты попробуй. Давай же, Сонюшка, что там написано в твоих учебниках: подыши, выпей чаю, настройся.

На чай времени нет. Соня раскладывает инструменты и, чуть шевеля губами, прокручивает в голове песенное наставление:

– Большой и указательный – защипывают кисть. Средний – крепко обхватывает. Кончик безымянного – выталкивает. Мизинец помогает непрерывности движений. Чтобы лучше владеть кистью, в ладони должна быть пустота.

Один за другим на бумаге быстро вырастают почти сросшиеся, чуть асимметричные иероглифы.

– Кайшу или цаошу? [68] – спрашивает Антон.

Соня смеется.

– Чего ты?

– Сразу видно, что ученик из тебя посредственный. Если бы ты хоть иногда слушал, чем отличается один стиль от другого, никогда бы не задал такой вопрос. В кайшу линии четкие, гармоничные, спокойные. По сути – обычное современное письмо. А цаошу – это настоящее искусство, быстрая, экспрессивная скоропись.

– Понятно, значит, это нечто среднее.

– Точно. Это синшу [69] . А как ты догадался?

– Выражая себя, цветок источает свое неповторимое благоухание.

Каллиграфия – цветок души человека [70] .

Ты у меня сейчас – один сплошной синшу. Нервная, издерганная особа, живущая в полной гармонии.

– Да уж. – Соня продолжает выводить линии.

– Сколько же силы таится в твоих руках, – восхищается муж.

– Руки тут ни при чем, – возражает жена, переводя дыхание. – В кисти скрыта энергия ритмов инь и ян, которая находит в иероглифах свое завершение, «отливается в изящное, красивое. Если она возникла и проявилась, ее невозможно остановить, если же она ускользает, тает, теряет свои очертания, ее уже нельзя задержать…» [71] .

– Значит, раз уж ты взялась рисовать и поймала энергию, то остановить тебя невозможно?

– Остановить – нет, спугнуть – да.

– Чем?

Соня вздрагивает от внезапного детского плача, разорвавшего вселенную. Невольный взмах кисти оставляет в самом центре иероглифа «Счастье» пятнышко, быстро расползающееся в жирную кляксу.

– Надо было взять абсорбирующую бумагу, – сетует муж.

Женщина хватает очередную склянку с лекарством и резко отвечает:

– Не надо было брать никакой.

– Никакого толку, абсолютно никакого, – говорит Антон очередному светиле педиатрии. – Если динамика и есть, то только отрицательная. С каждым днем только хуже и хуже. Ребенок уже практически покрыт сплошной коркой.

– Он родился с диатезом?

– Нет. Все началось, когда мы вернулись из Лос-Анджелеса, – обреченно отвечает Соня.

– Климат, Соня, великолепный. Я сразу говорила. А тебе надо было полгода изводить ребенка и мучиться самой, прежде чем осознать необходимость привезти его сюда.

– Мама, это ненадолго. Пройдет диатез, дождемся лета и поедем домой.

– Я жду, Соня. Но только месяц. Через четыре недели документы должны быть оформлены, если ты не хочешь, чтобы твое место в аспирантуре занял кто-то другой. Да, ты сможешь поступить в следующем году, но не жди, что тебя опять пригласят работать на кафедре.

Она растерянно кладет трубку и сообщает мужу:

– В аспирантуре освободилось место, и чтобы его занять, необходимо взять курс на кафедре.

Некоторое время стоит тягостное молчание. Потом Антон говорит:

– Отвези Мику и возвращайся.

– Я поклялась, что никогда не брошу ребенка.

– Не говори ерунду, Сонюшка. Ты не бросаешь, а оставляешь лечиться.

– Это ведь ненадолго, правда?

Полгода незаметно превратились в год, затем в полтора и добежали до двух. Каждый раз, покупая билет в Америку, Соня садится в самолет с мыслью, что едет забрать ребенка. А там она смотрит на розовощекого карапуза, плещущегося в бассейне, и с ужасом вспоминает кровоточащие экземы. «Посмотри, он уже подрос, окреп. Все будет хорошо, – говорила она себе и тут же спрашивала: – А если нет? А если опять все сначала? Увезти его, потому что я не могу без него жить, чтобы он там мучился? Он-то пока без меня прекрасно обходится. Называет бабушку мамой, обожает Стива, катается в дорогущей коляске по звездным именам на голливудской аллее и дышит океанским воздухом». Что она может предложить маленькому ковбою, кроме своей любви: московские ясли, квартиру, заполненную стопками бумаг с датами и хрониками, и запах бензина? Где еще, скажите, должен жить этот бесценный, самый лучший, самый умный, самый красивый ребенок, если не в Городе Ангелов?

Молодая женщина прекрасно знает ответ: ребенок должен жить с мамой. И ее сын будет жить с ней, как только она допишет работу, получит диплом кандидата наук, соберется с духом и привезет Мику в Москву. А если дерматит вернется, что ж поделать, она уедет вместе с сыном назад. Конечно, она позовет Антона с собой, но захочет ли он ехать? Это у нее один только Мика, а у Тошки есть еще Анечка. Он и так уже предал ее один раз, уйдя к Соне, сможет ли уехать совсем? Анечка очень чувствительная и привязана к Тошке. К тому же у него здесь карьера, клиенты, имя, а там что? Соня, Мика и перспективы развозчика пиццы…

– О чем ты думаешь, Сонюшка?

– Кукушка кукушонку сшила капюшон. Как в капюшоне он смешон. Давай, сладкий, повторяй.

– Ку-ку, – раздается в ухе неуверенный лепет.

– Чему ты учишь двухлетнего малыша, мама? – удивляется Соня. – Это смешно.

– Смешны дефекты фикции, а правильная речь еще никому вреда не принесла. И учиться говорить правильно надо сразу, а не потом.

– Лучше бы ты научила его обращаться ко мне «мама», а не «няня».

– «Няня» – это на его языке, Соня. Он прекрасно знает, что звонит Соне поздравить ее с днем рождения.

– А я хочу, чтобы он знал, что звонит маме.

– Защитишься – узнает. Кстати, желаю тебе закончить работу как можно скорее, раз ты так этого жаждешь.

– Присоединяюсь к пожеланиям тещи. – Антон целует затылок жены, забирая у нее телефонную трубку. – Дайте-ка мне сына. Мика, это папа. Ты слышал, мама скоро к тебе приедет.

– Не скоро, – грустно вздыхает Соня через несколько минут.

– Почему, Сонюшка?

– Я застряла на середине пути.

– Отчего?

– Понимаешь, когда я закончу, придется что-то менять, а я боюсь этого.

– Боишься жизни с сыном?

– Нет, что ты! Боюсь, он не сможет жить здесь.

– Значит, мы поедем в Лос-Анджелес.

От этого бесхитростного «мы» на Сонином лице расползается улыбка, спадают засохшие струпья переживаний, наполняя дыханием кожу, будто невидимая волшебная палочка стерла чернильное пятно с нарисованного Соней иероглифа.