Эден Лернер - Город на холме

Я выдержу. Я не раскисну. Малке было хуже.

− Да, это возможно. Я могу взглянуть на диск? Только без звука.

Один из офицеров достал из кейса компьютер, раскрыл. Курсор забегал, и как черный провал в ад, возник маленький экран посередине большого, а в нем – Малка, без одежды, привязанная к радиатору. Невидимый оператор приблизил камеру к ее лицу. Плотно сжатые веки, закушенные губы, дорожки от слез на щеках.

− Има! Бо-бо! − раздался пространный комментарий у меня над ухом. Я опомнился и прижал личико Офиры к своему плечу.

− Эта она. Хватит.

Компьютер захлопнулся, повисло тяжелое молчание.

− Где она? – глухо спросил полковник.

− В синагоге Тиферет Авот. Мегилу слушает. Я ей СМС напишу.

− Хорошо. Лиор, бери машину и езжай за ней.

Захлопнулась дверь. Надо было предложить людям кофе, но я не мог издать ни звука.

− Я сразу ее узнал, – медленно сказал командующий. – Твою жену сложно не запомнить. По многим причинам.

− Вы установили дату записи? – выдавил я из себя наконец.

− Апрель 2005-го. Теперь я смотрю на тебя совсем по-другому, Стамблер. Мне двух просмотров хватило, и я уже хотел их всех убить. А каково тебе?

− Каждый из нас сдерживается. Изо дня в день.

− Но каков гусь, а? Он еще смел жаловаться на плохое обращение.

Снова наступила тишина, прерываемая лепетом Офиры и трелями дверного звонка. Я судорожно обнимал теплое маленькое существо, как тонущий из последних сил цепляется за деревяшку. Она делала нестерпимую боль терпимой. К тому времени как пришла Малка, Офира уснула прямо на мне.

− Где Реувен? – спросил я.

− Остался на карнавал. Гельфанды его приведут.

Реувен и Матанель Гельфанд дружили − не разлей вода. Я долго объяснял Реувену, что друг это не собственность, и когда он это понял, то все стало нормально.

− Малка, где вы были в апреле 2005-го?

− Я знала, что кто-нибудь когда-нибудь об этом спросит. Я была в Узбекистане, в плену.

− Вас пытали?

− Да.

− Кто?

− Я мало успела о нем узнать. Не очень-то и хотелось. Во время этих сеансов он рассказывал мне по-английски и на иврите про ужасы оккупации. Он говорил, что сидел в тюрьме.

Полковник выложил на стол фотографию.

− Узнаете?

− Узнаю.

− Значит, вот он, наш узник совести. Лицо палестинского сопротивления.

Малка засмеялась жутким надтреснутым смехом, задрав лицо к потолку. Совсем как покойная Офира. Звук был такой, что содрогнулся седой человек с парашютными крыльями на груди и беретом десантника под погоном. Смех прекратился так же внезапно, как начался, она стояла перед нами в летящей белоснежной юбке и приталеной синей жакетке с тремя массивными застежками. Воплощение скромности и утонченности.

− Что вы хотите с ним делать?

− Предъявить ему обвинение в издевательствах над вами. У нас есть та хроника, которую он заснял.

− Я готова. Все, что нужно, я сделаю. Только не дайте ему помереть. Выводить из голодовки следует очень аккуратно. Я не медик, но мой отец держал голодовки в советских тюрьмах.

− Мой тоже, – подал голос офицер с компьютером. – в Перми.

− А мой в Мордовии, – улыбнулась Малка.

− Вы бы еще всю Сибирь вспомнили, – хмыкнул командующий, но напряжение спало.

− У меня к вам две просьбы, – повернулась к нему Малка. − Организуйте мне пресс-конференцию. Я хочу, чтобы все это видели, – съемки и мою спину. Никакие они не правозащитники и не борцы за человеческое достоинство. Они не имеют права даже стоять рядом с этими святыми для нас понятиями. Я хочу рассказать всему миру, что они делают с людьми, оказавшимися в их власти. Рассказать и показать. Чтобы все увидели этот звериный оскал. Мне трудно заново переживать это, я стараюсь жить по Торе, и раздеваться перед посторонними людьми не в моих привычках. Но ради доброго имени нашей страны, я это сделаю. Устройте мне пресс-конференцию, мефакед .

Обращение по уставу прозвучало в исполнении Малки так смешно, что мы все невольно заулыбались.

− А вторая просьба?

− Останьтесь с нами пообедать. У евреев радость, праздник. Он сказал мне: даже если придется обменивать тебя живой, я тебе перед обменом лицо изуродую. Будешь сидеть в психушке и бить зеркала, лишь бы в них не отражаться. Но я дома с мужем, с детьми, с евреями. Ни в какой не в психушке. Разделите со мной эту радость.

− Лиор, что у нас с расписанием?

− Брифинг в шестнадцать ноль-ноль.

− Какой идиот назначил брифинг на праздник?

Повисло неловкое молчание. Всем стало ясно, какой.

− Передвинь брифинг на семнадцать-тридцать. Мы остаемся.

Если бы Малка удосужилась спросить меня, я бы сказал, что ей надо лечь в постель, выпить чего-нибудь успокаивающего и поспать, а не кормить эту голодную ораву. Вообще-то я любил наблюдать за ней в роли маленькой хозяйки большого дома, если уж быть до конца честным – гордился. Ладно, пускай делает, если ей это в кайф. Ради праздника она извлекла на свет божий бабушкино наследство, сервиз, чудом переживший обстрелы и бомбежки Ленинграда и последующий переезд в Израиль. Народ с благодарностью подмел и грибной суп, и плов, и нечто, когда куча разных овощей набивается мясом и все запекается в одной кастрюле. Разговаривала Малка в основном с гостями на нейтральные темы, но каждый раз пробегая мимо меня касалась моего плеча. За кофе с печеными яблоками командующий округом сказал:

− Насчет пресс-конференции. У вас еще есть время подумать. Я не отказываюсь и не отговариваю, но это решение должно быть осознанным. Ваши жизни станут публичным достоянием. Каждое ваше слово, Малка, будет подвергаться сомнению. Наша пресса сочувствует убийцам, а вы от них сочувствия не дождетесь потому, что вы еврейка и живете там, где живете. Они будут писать про вас разные гадости, искажать ваши слова. Они это умеют, поверьте мне. А на тебя, Стамблер, вот такая (он показал какая) пачка компромата. Те левые активисты, которые регулярно таскаются в Хеврон, уже запомнили тебя в лицо и по имени. Прошлой осенью профессор Йонатан Страг записался ко мне на прием, чтобы пожаловаться на тебя.

− Слава Богу, хоть не на родного сына, – вставил я.

− Не волнуйся, − грустно усмехнулся полковник. – На сына он тоже жаловался. Я говорю это к тому, что ты не из тех, кто будет сидеть и слушать, как правдивость и честь твоей жены подвергают сомнению. Для тебя эта пресс-конференция может кончиться тюремным сроком. Подумайте и сообщите мне. Решение должно быть общим на двоих.

Гости ушли. Мы с Малкой стояли в прихожей. Широкая юбка не помешала ей буквально прыгнуть на меня, обхватив руками за шею и ногами пониже. Маленькое тело сотрясалось от беззвучных рыданий.

− Больно, Шрага… Больно… Бо-о-льно!

В любой момент могут явиться Гельфанды с Реувеном, а мы тут стоим. Переместились в салон на диван. Я смотрел в быстро темнеющее небо за окном, успокаивал ее, как младенца, и думал про пресс-конференцию. Для чего ей это надо? Как она сказала – ради доброго имени нашей страны. Страна обойдется, тем более что в глазах мирового общественного мнения мы всегда были и будем виноваты. Малка для страны уже достаточно сделала и делает. А если нет? Если ей, как Натану, надо посмотреть в глаза своему мучителю и сказать перед свидетелями – вот он, Амалек [267], вот то, что он мне сделал. Розмари учила меня: преступление продолжается, пока жертва молчит.