Варис Елчиев - 13 дней января

Иногда мне приходилось наблюдать весьма забавную картину.

Солнечные лучи, попадая на серебряные изделия, а также на воды Москва-реки, создавали потрясающее сияние, и свет отражался на всех окнах нашего 16-этажного дома, в том числе моей квартиры…

Рабочий день у меня начинался в 8 утра с питья крепкого сладкого чая из стакана в посеребренном подстаканнике. После я отправлялся во 2-е Архивное управление, откуда возвращался около 6 вечера с копиями писем и прочих бумажек. Для этого мне приходилось копаться в кипах пыльных документов с запахом сырости. Дома после недолгой передышки я снова садился за работу над монографией, перебирая копии архивных бумажек. При этом неоднократно пил чай из стакана в посеребренном подстаканнике. Работал я до поздней ночи.

Так однообразно проходили дни. Я почти не видел Москвы, гигантского мегаполиса, который раскрыл свои объятия для таких, как и я – представителей бывшего Советского Союза, представив им возможность заработать кусок хлеба.

Мне даже некогда было тосковать по родине. Дом, письменный стол, бумажки, дорога в архив, пыльный и пахнущий сыростью. А на обратном пути серебряный рынок, рабочие бараки, наконец, снова дом… И еще 157-й гастроном, куда наведывался иногда за продуктами и сигаретами…

Тема, над которой я работал, была довольно интересная и в то же время достаточно сложная, как алгебраическая задача, решение которой не удается: «Передача при резонансе на огромное расстояние амплитуды колебаний от незначительных воздействий, не входящих в такт». Одно время в архиве я занимался даже исследованием таинственного происшествия, описанного в Библии: историей разрушения Иерихонского собора во время молебна. В действительности же причиной тому послужило созвучие инфразвука мелодии в исполнении духовых инструментов с диапазоном основной части голосов прихожан, читающих молитву, то есть в результате резонанса.

Как-то мне довелось изучать материалы еще об одном невероятном явлении. 1906 году в Санкт-Петербурге, когда эскадрон кавалерии переправлялся через Египетский мост, то последний не выдержал резонанса из-за внутреннего колебания. Причиной тому был слаженный и равномерный топот копыт коней. В результате мост рухнул в одно мгновение…

На досуге я не упускал возможности спускаться вниз, надев спортивный костюм и тапочки, и бегать, чем точить лясы с Верой Тимофеевной – пожилой соседкой по лестничной площадке. Шум неимоверного количества автомобилей, носящихся по огромному проспекту, смешивался с гулом башенных кранов и тяжелой техники, плюс голоса строителей. Все это хоть и нарушало спокойствие Москва-реки, меня почему-то не раздражало. Отрывая от тишины и собственного эго, это непродолжительное время помогало мне ощущать себя частью огромного шумного мира.

Выкуривая сигарету, я одновременно наблюдал за рабочими, которые отдыхали, сидя на деревянных скамейках под ивами. Недалеко от моей квартиры в бараке жили трое китайцев, двое румын, двое белорусов, один молдаванин и один турок по имени Эмре. Бывало, здоровался и переговаривал с турком. Это был незавидного телосложения юноша лет 22–23.

Китайцы были эмоциональны, часто скандалили, иногда дело доходило до драки. Они всегда заступались за своих. Румыны и молдаване после распития красного вина веселились и пели. Белорусы приводили себя в порядок и, спускаясь к реке, где вечерами разгуливали местные девушки, пытались заводить с ними знакомство…

Эмре же выделялся необщительностью. Это был парень некомпанейский. Бывало, правда, захаживал в барак к другим своим согражданам на огонек, но, в основном, отличался своей замкнутостью.

Однажды он пригласил меня на чай к себе в тесную комнатушку, на стене которой был наклеен портрет турецкого лидера Эрдогана. За время чаепития он лишь однажды заговорил о большой любви к своей родине и своему народу. В основном же он говорил о гостеприимстве русских, о том, какие добродушные и заботливые пожилые русские женщины.

Когда я прислушивался к разговору рабочих, мне становилось ясно, что они любят националистические выступления. Каждый старался расхваливать свою нацию. В такие моменты дело доходило до перебранки, а иногда и до драки. Излюбленным занятием для них было фотографироваться на фоне знамени… Они снимали друг друга на телефон, меняясь ролями…

Иногда устраивали поединки по борьбе. Тот, кто переборол другого, свою победу засчитывал как преимущество своего народа и своей страны.

Эмре держался дальше от таких времяпрепровождений.

Время летело очень незаметно. С наступлением пасмурных октябрьских дней мне все чаще становилось тоскливо. Внутри как будто играла грустная музыка. Я уже не видел сияния с серебряного рынка и поверхности Москва-реки. Уже не слышны были громкая музыка и звонкий смех отдыхающих на берегу.

В своей научной работе я набрел на интересную мысль… Выходит, если инфразвук будет достаточно сильным, то он может воздействовать даже на живые организмы и механически, и физиологически, и психологически. В человеческом организме, оказывается, имеются такие точки, которые склонны вступать в резонанс, если будет воздействие снаружи. К таким точкам можно отнести грудную клетку, внутричерепные полосы, а также печень, сердце и кости… И если механические колебания резонансных инфразвуков доходят до 185–190 децибел, то происходит разрушение легочных альвеол, в результате чего человек сразу может умереть…

Все дело в том, что инфразвук, представляющий реальную угрозу для живых существ, в природе является достаточно распространенным понятием. Он возникает во время стихийных бедствий, таких как землетрясение, ураган, торнадо, смерч, потоп, извержение вулкана, и волны его распространяются на очень большом расстоянии… А возникновение в это время у людей психозов, то есть массовое впадание в панику, галлюцинации – это следствие инстинктивного страха инфразвуковых колебаний…

Синоптики обещали выпадение первого снега. Я только что пришел домой из архива и, обогрев над газовой плитой руки, сел у окна со стаканом горячего чая, выпивая который, смотрел на бесконечный проспект и сопровождающую его безбрежную реку. Было серо и мрачно. И небо, и река, и проспект казались серыми. Даже мчащиеся автомобили разных цветов и яркие знамена на флагштоках были окутаны в серый цвет…

Когда крупные дождевые капли застучали по железному подоконнику, я понял, что очень скоро дождь перейдет в мокрый снег…

Через некоторое время я вернулся к своему письменному столу и долго строчил на белой бумаге. Рука моя выводила сначала буквы, затем слова, вливающиеся в предложения. Я намерен был завершить раздел и настолько увлекся, что не заметил, как пролетело время. Из-за письменного стола я встал, когда часы показывали 02.44.