Инна Тронина - Постумия

– Повезло ему, что уехать успел, – хмыкнула я, разомлев от блаженной сытости. – А то бы вы ему класс показали. Всё еще занимаетесь кикбоксингом?

– А как же! Макияж, красивые платья, дзюдо, кикбоксинг – это же прекрасно, Марианна! Запомните на будущее – у вас ещё многое впереди. Ни в коем случае нельзя превращаться в развалину – это страшно. А вы как, тренируетесь? Смотрите, не ленитесь, а то утратите навыки…

Я промямлила что-то неопределённое. Инессе и Анастасии я во всём призналась сразу, а вот Чарну стеснялась. Наверное, потому, что она не была матерью и смотрела на всё это иначе. Тонкая, лёгкая, в коричневом кружевном платье на плотной прокладке, с цветочными узорами, сама по себе создавала атмосферу праздника. Её рыжие волосы полыхали пламенем под светом люстры.

Совсем не красивое лицо, пёстрое от веснушек, как яичко перепёлки, было вдохновенно и привлекательно. Чёрные лакированные лодочки на каблуках делали Чарну выше и моложе. И я уже твёрдо знала, что хозяйка не отпустит гостью без культурной программы. Чарне до всего было дело. Для неё не существовало чужих проблем. И за каждую она переживала так, будто от решения зависела вся жизнь. Прямо-таки огонь в глазах и слёзы на ресницах от того, что мир несовершенен.

– Марьяна, вы себе вообразите! Во что превратилось наше телевидение? Одна пошлятина кругом. А настоящее искусство презрительно называется «духовкой». И этак, отмашечкой, его отправляют на канал «Культура» – как в помойку…

Об этом мы говорили в прошлый раз, за кофе. Сегодня же Чарна бегала из угла в угол по гостиной, то и дело сжимая сухонькие кулачки.

– Представляете, мент Стаховцев в девяносто первом году получил расстрел – совершенно заслуженно. Но через два года Ельцин заменил ему «вышку» на пожизненное, хоть тогда ещё казнили. Борис Николаевич же добрый был, правда? Особенно в отношении убийц и насильников. А вот теперь сообщили, что Стаховцев на волю просится. Ему уже семьдесят, так что может прокатить. Его, гада, на воле до сих пор ждут. Нормальным людям так не везёт. Вот уж верно говорят: «Бог любит грешников»…

Обложив Стаховцева отборным матом, Чарна Моисеевна перешла к эпизоду с арестованными в Цюрихе футбольными чиновниками. Они с мужем были страстными болельщиками, и теперь не понимали, как жить дальше. Во время чемпионатов мира и Европы Чарна с Паэруем просто выпадали из социума. Потом они долго приходили в себя, с трудом возвращаясь к обычной жизни.

– Везде скверна, милая Марианна, везде! А я-то сдуру думала, что только у нас. Считала, что всякая дрянь – удел рабов. А свободный человек выше этого. И вот, пожалуйста. Арестованы по подозрению в коррупции! Ведь Блаттеру под восемьдесят, ему о душе пора подумать. На тот свет, что ли, заберёт всё это? Мне плохо с сердцем сделалось – впервые в жизни! Недаром у Зеппа с нашими были шуры-муры. Я знала, знала. Но радовалась из-за того, что нам достался мундиаль восемнадцатого года. Ох, Марьяна, где теперь взять идеалы? Хочется чего-то высокого, понимаете? Просто бегать и крыса может. Как я рада, что вы пришли, дорогая. С вами мне стало легче…

Да, моя метресса была немного смешна. Но именно такой я её и любила. Предчувствия не обманули, и Чарна усадила меня слушать «Венгерский танец» Брамса в исполнении Лианы Исакадзе. В результате я, потрясённая и онемевшая, долго сидела в кресле. Мучительно подбирала слова в своём скудном лексиконе, чтобы выразить впечатление. Кажется, первый раз за всю жизнь пожалела, что долго жила, как дикарка. Изъяснялась междометиями, жаргонными словечками и неприличными жестами. Показать сейчас Чарне большой палец я стеснялась, а обычные человеческие слова не шли с языка.

Вспоминала Инессу Шейхтдинову, которая умела хлестать фразами лучше всяких пощёчин. И понимала, что сама так никогда не смогу. И уж совсем невыносимо получится, если Чарна насмешливо скажет: «Всё в вас чудесно, Марианна, только бы манеры подтянуть…»

Но хозяйка квартиры ничего такого не сказала. Она уселась за древний рояль и своим низким голосом спела ноктюрн «Ночью, в узких улочках Риги слышу поступь гулких столетий…» Закрыв глаза, я представляла, как там «ночью умолкают все птицы, ночью фонари лишь искрятся».

Так было не только в Риге, но и здесь, в конце Кутузовского проспекта. Много раз доводилось проезжать этой дорогой в посёлок к дяде. И всё время я вспоминала о Чарне. Они кидалась на клавиатуру с размаху, драла широкие аккорды и надрывно кричала: «Жду тебя, жду тебя, жду я!» Мне казалось, что я тоже чего-то жду. Но плохо понимала, чего именно. И только когда вспомнила, как заходила сегодня в магазин и качала белую кроватку, поняла – я жду сына…

– А вот ещё одна история! – говорила между тем Чарна, жестикулируя и сверкая серьгами, перстнями, бусами. – Нынче встретила на Кутузовском одну знакомую. Она при Януковиче входила в украинский бомонд. Где-то под Донецком имела поместье, розы выращивала. А теперь все они здесь. Скупают дорогую недвижимость. И такие хоромы требуют, что трудно подобрать даже в центре! Тогда начали в области земельные участки к рукам прибирать. Замкадышей соблазняют разными посулами. Им ведь поближе к городу нужно дворцы свои построить. Вот они, несчастные беженцы, о которых сердце болит у русского человека! Им по щелчку пальцев туда доставляют всё – от егерей до девиц лёгкого поведения. А ведь замуж эта особа выходила за полуграмотного ханыгу, на которого в те годы все плевать хотели. А теперь по их милости мы должны затягивать пояса и терпеть плевки в лицо!..

Я глубоко дышала запахом молодой листвы и дождя – на улице опять шумел ливень. В открытую дверь балкона врывался влажный, как в Питере, ветер. Только там сейчас было светло, а здесь царила бархатная темнота. И охота Чарне думать о всякой мрази в такой пленительный вечер? Неужели не найти другой темы для беседы? Но, с другой стороны, я ведь сама хотела пожаловаться ей практически на то же самое. А потом решила, что не буду. Много чести этих ушлепкам.

– Милая Марианна, я не могу без слёз об этом говорить! Давайте лучше я вам по-испански спою песню Рафаэля «Влюблённые». Молодой женщине это должно быть очень близко. Это моя жизнь ушла непонятно на что. Суетилась, дёргалась, боролась за правду. А в итоге красные звёзды Кремля, за которые мы были готовы жизнь положить, Ельцин заменил на копии – из зелёного бутылочного стекла…

– Да неужели?! – испугалась я. – Когда?..

– Это аллегория, Марианна. Звёзды остались прежними, только кровь из них вытекла. Теперь её пытаются влить обратно. Но это всего лишь красная краска.

Щёки Чарны горели. Кудрявились медные волосы на морщинистом, взмокшем лбу. Наверное, у неё сейчас сильно подпрыгнуло давление. Нужно как-то успокоить моего препода, чтобы не случилось ничего плохого. После кончины Вячеслава Воронова я очень переживала за людей почтенного возраста. Если даже мне, молодой и здоровой, тяжко жить, но каково им?