Инна Тронина - Постумия

Через несколько дней раздался звонок. На мобильнике номер не высветился. Дмитрий Стеличек потребовал, чтобы бывший прокурор, который обвинял его на процессе четырнадцать лет назад, приехал к нему на дачу. Надо, мол, договориться об окончательном расчёте. Инесса настаивала, чтобы Саша немедленно выехал. Новая пассия валялась в ногах, умоляя не делать этого, а положиться на профессионалов. Того же мнения были и Петренко с дядей, и другие менты. Но Николаев не послушал никого из них.

Прошло ещё три дня, которые дядя до сих пор вспоминает с дрожью. И сияющим июньским утром генерал Горбовский, предшественник Петренко на посту главы «антимафии», нашёл у своих дверей посылочный ящик. Захар Сысоевич был давним другом и покровителем Николаева. Посылку обследовали с собакой. Та на взрывчатку не среагировала, но зато тоскливо завыла. Генерал приказал вскрыть ящик и тут же сполз на пол. С ним случился третий, последний инфаркт. Захару Сысоевичу не было и «полтоса», когда он скончался, оставив безутешную вдову Леокадию, двоих сыновей и двух внуков.

Тело Николаева так и не нашли. Голову похоронили на Южном кладбище, рядом с родственниками Саши. Честно признаться, я до сих пор боюсь ходить мимо этих могил, когда навещаю своих родителей. Из всей семьи в живых остался только один Юрий. Кроме младших детей, он имеет ещё и старшего сына. Его тоже звать Александром. С матерью парня Юрий давно развёлся. Судя по всему, у наследника не в порядке с психикой.

Саша Даль работает в Смоленских мастерских, где делают памятники и надгробья. А в свободное время рисует какие-то потусторонние картины, даже устраивает выставки. И, что уже вовсе прикольно, он в костюме морковки раздаёт рекламные листовки у станций метро.

– Дмитрий не только за свою ходку спросил с Николаева. Да и с Горбовского тоже. Мстил за дядьку своего – Веталя Холодаева. В девяностом году, в начале лета, взяли его. И той же ночью Виталий Константинович Богу душу отдал. Тогда Стеличек и поклялся в этот же день любого другого года прислать «обратку». Он – потомственный бандит, не нувориш какой-нибудь. Вся их семья «стволами» торговала – даже женщины. В Мексике такой же бизнес наладили. И клятвы они давали железные. Раньше Дмитрий был лидером рок-группы. На концертах прямо-таки «рвал» зал. Занесло его однажды – под «кайфом» так избил другого парня, что тот тяжёлым инвалидом остался. Несколько лет был прикован к коляске, потом умер.

Это мне говорил Петренко, уже совсем недавно. Я обратилась к нему, прикинув, уже имею на это полное право. Теперь я не просто девочка, дочка Михаила Ружецкого и племянница Всеволода Грачёва. Я – сотрудница, соратница, и потому могу себе позволить немного больше, чем остальные.

– Тут у них с Николаевым коса на камень нашла, – продолжал Геннадий Иванович. – Александр был типичный «государев человек» – потому и стал прокурором. Все-то остальные в адвокаты стремились – чтобы заработать. Таким, как Николаев, всегда «за державу обидно». Мы с ним, конечно, в непростых отношениях были. И твой отец тоже… А ведь оба, считай, погибли за Родину. Теперь вот лежат в земле и сказать ничего не могут.

– Геннадий Иванович, как девочку-то вернули? – спросила я, когда Петренко умолк.

– В зале ожидания оставили, на Финляндском вокзале. Раечка вспомнила, что была в домике на даче, с тётей Клавой. Что с папой случилось, не знает. Это было ночью, она спала. А когда проснулась, увидела, что Клавдия плачет, по полу катается. Девочке она ничего не сказала. Потом Ираиду посадили в машину, повезли. А Клава там осталась. Она была такая же красавица, как Лёлька теперь. Сразу видно, что отец у них общий. Единокровными называются такие сёстры. А вот на передок слаба была Клавдия. Со Стеличеком жила, с Николаевым, и ещё со многими. Сын у неё родился – от американца, сотрудника Интерпола. Сейчас Дэниел в Штатах живёт. В то время по городу и области вал зверских расправ прокатился. Одна за другую цеплялись, и все между собой связаны. Может, не будем дальше? Это очень страшно, Марьяна.

– Нет, продолжайте! Я ведь не из робких.

– Как хочешь, только потом не верещи. Когда мы нагрянули на дачу Стеличека, живых там не было. Ох, лучше бы забыть, да не выходит! Стеличек тогда же погиб – через несколько дней. Вскрыл себе вены в ванне и умер. Два друга у него было, верняка. Настоящие цепные псы – Пименов и Гардагин. Они, как пахана схоронили, по очереди застрелились – из одного пистолета. Но перед тем совершили такое, от чего закоренелый «мокрушник» с ума сошёл. Видно. Клавдия Сашку любила, и захотела отомстить. По крайней мере, дружки Дмитрия её в этом заподозрили. И содрали кожу – с живой. Это сделал Пётр Гардагин – блестящий хирург и холодный палач…

– Да что вы говорите?! – Мне показалось, будто Петренко бредит. – Живьём?.. С дочери Озирского?! Как он-то сам не сошёл с ума?..

– Его хрен чем срубишь! – с грустной гордостью сказал Петренко. – Невероятной силы человек. Вместе с твоим отцом прыгал на мотоцикле через пролёт моста, в начале разводки. В нормальной жизни им драйва не хватало.

– Но если тот бандит вены порезал, чем Клавдия-то виновата? – удивилась я. – Его же не застрелили. Не отравили даже…

– Есть такие препараты, которые заставляют человека наложить на себя руки. Они относятся к психотропным, – подумав, сказал Петренко. – Достаточно просто добавить их в пищу или в напитки. И вскоре начинается приступ безумия – кратковременный, но сильный. Но самое ужасное заключается в том, что эстафету приняли менты – ФСИНовцы. СОБРовцы, их родственники и друзья. Теперь все войны силовиков с бандитами – чисто экономические. Это ведь ещё даже не Стеличек, а Веталь Холодаев эти тропы торил. Из Эстонии, через Псковскую область, в Питер. А изначально оружие везли из Европы. Теперь ещё и с Украины. А чтобы о стране подумать, о законе – да боже ж мой! Раньше мы «братву» использовали, теперь – они нас. Одна радость – лично я успел уйти на пенсию. Но дядьку твоего жалко…

Я открыла глаза. Мы как раз проскочили Репино. По обеим сторонам железной дороги, идущей параллельно Приморскому шоссе, стояли бело-голубые экраны. Здесь ходил скоростной поезд «Аллегро» – до Хельсинки. Вернее, не ходил, а летал – с какой-то невероятно, фантастической скоростью. Пару раз я съездила на нём в Финляндию и до сих пор оставалась под впечатлением. Корабельные сосны будто бы растворились в солнечном свете. Жёлтые стволы колыхались, как мираж в пустыне. Из-под плотного, слежавшегося снега торчали набухшие соками кусты, под которыми догнивала прошлогодняя трава.

Сейчас мы свернём с трассы, немного проедем до шлагбаума. Постоим немного, ожидая, когда охранник свяжется с Юрием. Ему надо получить подтверждение того, что мы приглашены. Потом шлагбаум взлетит вверх, и мы быстро проскочим по улице, затормозим у ворот. И Юрий выйдет навстречу – бодрый, улыбающийся, счастливый. Словно и не было в его жизни кошмарного девяносто восьмого года…